ЦЕНТРАЛЬНОАЗИАТСКАЯ ИНТЕГРАЦИЯ В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИИ И ГЕОПОЛИТИКИ

Санат КУШКУМБАЕВ
научный сотрудник Казакстан даму институты (Института развития Казахстана)

Современная интеграция стран Центральной Азии, находящейся вдали от глобальных интенсивных экономических и культурных коммуникаций, для внешнего наблюдателя выглядит, вероятно, несколько странной. Ведь подобный уровень интеграции в определенной мере не характерен для всего азиатского субконтинента. Какие-либо интеграционные группы в Азии возникали, как правило, путем длительной эволюции - сближения позиций, подходов, достигая со временем лишь незначительного уровня унификации.

Четыре года назад мало кто на постсоветском пространстве ожидал подобного шага в одном из самых отсталых регионов бывшего СССР. Сама интеграция вызывала множество непростых вопросов. Насколько жизнеспособно данное интеграционное объединение? Не является ли оно плодом амбиций? Какова роль здесь политико-экономических, геополитических и геокультурных факторов? Насколько едины векторы стремлений участников интеграции? Смогут ли они сохранить определенное внутреннее единство?

Все же, думаю, качественный интеграционный сдвиг, сделанный в 1994 г. странами Центральноазиатского Союза, явно налицо. В каком состоянии будет находиться это интеграционное объединение, вероятно, покажет будущее. В настоящее же время гораздо важнее понять причины и условия функционирования центральноазиатской интеграции, конкретизировать ее потенциал и цели, выявить базовые условия достижения успеха.

История цивилизационного пространства: "единство различных" и периферия метрополии.

Длительное время социально-политическое пространство Центральной Азии формировалось на основе ареалов влияния и распространения различных сил.

В историческом плане крупнейшим геокультурным сдвигом в центральноазиатском пространстве была миграция тюркских племен в середине I тыс. н. э. Начиная с эпохи древнетюркских каганатов, произошло резкое расширение ареала тюркских племен от Монголии до Причерноморья, с лесо-степных пространств Сибири до Иранского нагорья. Со временем в ходе исторической эволюции данный ареал все более сужался по мере роста соседних держав. В первую очередь - за счет кочевого ареала как более мобильного. В маргинальных же зонах, в оазисах оседло-земледельческих культур, сужение тюркского ареала было более затруднено.

Собственно сам термин "Центральная Азия", как известно, имеет внешнее, европейское происхождение. Изначально сложилось так, что малодоступные глубинные районы азиатского субконтинента были выделены в понятие "Внутренняя Азия". Естественно, что подобное расширительное и неконкретное определение в новое время было связано с малоизученностью внутренних районов Азии.

В XIX в. две тенденции, взаимопереплетаясь, открыли регион для внешнего мира: с одной стороны, активный интерес к "белым пятнам" проявляла европейская наука, с другой, - происходил территориальный рост империй, в первую очередь - Российской и Британской, связанный с включением Центральной Азии в одну из точек их соперничества.

Традиционно сложилось так, что российское востоковедение было лучше знакомо с внутренними районами Азии. Военные экспедиции Бековича-Черкасского, Бухгольца; поездки Валиханова, Семенова-Тянь-Шанского и других исследователей в определенной мере географически открыли район Центральной Азии.

Сам же термин претерпевал определенную эволюцию и со временем, помимо чисто географического определения, стал приобретать историко-культурный смысл. Ко второй половине XIX в. по мере экспансии Британии с окраинных прибрежных районов Евразии вглубь континента, и, с другой стороны, России - с севера, пространство внутренней Азии все более сужалось, а вместе с этим выкристаллизовывалось и само определение.

К концу XIX в. в среде российских и западных исследователей Внутренняя или Центральная Азия ассоциировалась с понятием Туркестан, который в свою очередь разбивался на три составляющие, так называемый, российский (в дальнейшем советский) Туркестан, китайский, включающий большую часть современного Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР и территории северного Афганистана. Здесь определение "Туркестан" выступало, по сути, историко-культурным маркером пространства, характеризующегося относительным внутренним единством, общностью культурной доминанты, образа жизни, а также лингвистической близостью.

Наконец, последнее толкование этого термина появилось в середине XX в., преимущественно для обозначения пяти азиатских республик СССР - Казахстана, Узбекистана, Кыргызстана, Туркменистана и Таджикистана.

Собственно в советской традиции, как известно, регион именовали Средняя Азия и Казахстан. Подобная дифференциация, на наш взгляд, была связана:

- во-первых, с более высоким уровнем модернизации Казахстана, ранее вошедшего в ареал российского влияния, большим удельным весом нетюркского населения;

- во-вторых, с принадлежностью значительной территории Казахстана (северные области) ландшафтно-географически и климатически к западно-сибирскому субрегиону.

Подобное разделение было и в практике царской России. К примеру, в XIX административно-территориальное деление Казахстана в рамках Российской империи как раз отражало климатическое и ландшафтно-географическое различие территорий населенных казахами. Южная часть входила вместе со Средней Азией в Туркестанское генерал-губернаторство, центральные и северо-восточные земли - в Западно-Сибирское и северо-западные - в Оренбургское, а Мангышлакский уезд даже одно время входил в состав Закавказского генерал-губернаторства.

В корневую основу понятия "Туркестан" легло древнее понятие "Туран", означавшее преимущественно кочевой ареал севернее древнего Ирана. Тем не менее, территория исторического Турана стала своеобразной маргинальной зоной, где происходили контакты и смешения разных культур и цивилизаций. Этому способствовали и горная местность, и широкие речные долины с их оазисами, и, несомненно, большие степные и пустынные пространства.

Таким образом, своеобразной пограничной зоной стало пространство в сердце Центральной Азии - исторический Мавераннахр. Наличие древней аграрной цивилизации историки фиксируют еще в VI тыс. до н.э. на юге Туркменистана, но в силу разных причин, культурные центры стали перемещаться в междуречье Амударьи и Сырдарьи и далее в предгорья Тянь-Шаня и Памира.

История этого региона по старинным хроникам изобилует примерами различных войн и завоевательных походов. В древности этот регион был достаточно сильно интегрирован в пространство Ирана - это были и древняя Персия, Парфия, держава Сасанидов и др. Из-за тесной интеграции со Средним Востоком, Мавераннахр подвергся завоеванию Александра Македонского, называвшегося здесь "Искандером двурогим". Периодически Мавераннахр подпадал под влияние то завоевателей с юга, то с севера (а вместе с ними и массированным миграциям). Исторические примеры включения в зоны влияния кочевников - это эпоха древних ариев, саков, держава кушан и период господства тюркских каганов.

С эпохи появления тюрков в VI в. идет активное расширение ареала тюркоязычных народов и племен. Шла метисация тюркских пришельцев и согдианцев с одной стороны, а с другой - шли необратимые процессы ассимиляции последних.

Как уже говорилось, исторический Мавераннахр был объектом завоеваний и войн. Фактически данная транзитная территория была ключевым элементом, находясь на перекрестке транспортных коммуникаций Евразии, главной из которых был Великий Шелковый путь.

Естественно, этот аспект внутренней жизни данного пространства формировал первоначальное единство. Исторически простейшей формой интеграции всегда была зависимость от географии. Очевидно, что войны и конфликты сыграли существенную роль в истории народов Центральной Азии и прежде всего попадали в летописи, так что вся остальная хозяйственно-культурная жизнь региона оказывалась в тени, как бы фоном военно-политической истории.

А между тем, в регионе исторически существовала своеобразная система динамического равновесия, которая основывалась на симбиозе кочевого и оседло-земледельческого ареалов. Ландшафтно-географически регион, как известно, не един и освоение пространства потребовало углубленной специализации занятий людей, населяющих его. Специализация распространялась прежде всего на хозяйственную деятельность, выраженную в освоении земледельцами оазисов речных и горных долин, а кочевниками - пустынно-горных районов, пригодных для скотоводства. Она распространялась и на социально-политическую сферу, связанную с разделением функций по государственному управлению.

Традиционно большинство политической элиты в центральноазиатских государствах составляли выходцы из кочевой аристократии. В последних трех центральноазиатских государствах кочевая аристократия также составляла преимущественно военно-политическую элиту ханств (полководцы, руководители военных отрядов по сбору налогов), порой правящие династии также имели кочевые корни (династия Мингов в Коканде, Аштарханидов (чингизиды) в Бухаре, туркменские ханы или казахские чингизиды в Хиве). Военную же опору, помимо малочисленных регулярных войск, в основном составляли воинские контингенты кочевников.

Представители же оседлой культуры занимали различные посты в административных органах (в Диване, канцеляриях хана, везиря и др.) и, несомненно, составляли духовную прослойку (имамы, муллы, ишаны, ходжи).

Исторически сложилось так, что вплоть до новейшего времени в основу административно-политического устройства государств Центральной Азии была заложена целая группа факторов, являвшихся базой для их относительно устойчивого существования, среди них этнический принцип, вероятно, занимал одно из последних мест.

К примеру, территориально Кокандское ханство состояло из земель, населенных казахами, кыргызами, собственно центр ханства находился среди оседло-земледельческой культуры Ферганской долины с ее тюрко- и ираноязычным населением и древними городами (выделявшийся особняком Ташкент с конца XVIII в. после ослабления казахских правителей также входил в состав ханства).

Хивинское ханство включало земли, населенные туркменами, узбеками, казахами, каракалпаками.

Бухарский эмират, располагавшийся на территориях современного юга Узбекистана, востока Туркменистана, Таджикистана и севера Афганистана, включал также представителей современных основных титульных этносов Центральной Азии. Здесь не было жесткой этнолингвистической дифференциации, население эмирата состояло как из тюркоязычных кочевых и полукочевых этнических групп, так и из ирано- и тюркоязычных оседлых земледельцев, причем последние в хозяйственно-культурном плане представляли собой более сплоченную группу. Было еще несколько полунезависимых владений, к примеру, так называемое Аральское владение (периодически правили туркменские, казахские и каракалпакские правители), а также казахские, туркменские и кыргызские кочевые родо-племенные объединения.

Несомненно, что для всех этих образований единым культурным маркером являлся ислам. Правда, периодически в политических целях среднеазиатские правители для оправдания набегов на казахов и кыргызов, захватов их земель объявляли "священную войну" (газават) против "неверных".

К концу XIX в. центральноазиатский регион вошел в состав Российской империи или оказалось под ее влиянием. С этого периода регион уже втягивается в сферу большой геополитики, а местная история как бы отодвигается на задний план и становится заложницей политики. В Центральную Азию постепенно стали проникать светская (европейская) культура, образование, стали возникать очаги новых индустриальных отношений. Россия того периода сама являлась полуазиатской страной и модернизация в регионе переплеталась с архаикой, порождая порой причудливые формы.

Хотя необходимо признать, что в эпоху господства Российской империи, царская администрация пыталась в своей политике в регионе опираться на дифференцированный подход по отношению к населению края. В основу различения народов Центральной Азии был положен, в первую очередь, конфессиональный признак, затем хозяйственно-культурный и, наконец, этнический. В определенной мере это отражало реальный уровень исторического развития региона в тот период.

После революции в России в ходе гражданской войны в Центральной Азии, большевистское руководство, находясь под инерцией российской колониальной политики, пыталось объединить Туркестан в одну автономную республику (в рамках РСФСР). В апреле 1918 г. было принято положение "О Туркестанской Советской Социалистической Республике", по которому "в состав Туркестанской республики входит вся страна Туркестан в ее географических границах, исключая Хиву и Бухару" ( История Советской Конституции. 1917-1956 гг. М., 1957. Госюриздат. С. 126.). Очевидно, что советское руководство имело ввиду административную территорию бывшего Туркестанского генерал-губернаторства, включающего современную Центральную Азию, за исключением территорий центрального и северного Казахстана.

В июле 1919 г. на оставшихся казахских территориях был образован Революционный комитет по управлению Киргизским краем (Кирревком), куда вошла большая часть административных территорий Оренбургского и Западно-Сибирского генерал-губернаторств. На основе этих земель в августе 1920 г. была образована КирССР в составе РСФСР.

Между тем, в 1920-21 гг. были ликвидированы бывшие российские протектораты Хива и Бухара. На их месте были созданы соответственно Хорезмийская (Хорезмская) и Бухарская Народные Советские Республики. Правительство РСФСР подписало с ними союзные договоры как с независимыми государствами.

В апреле 1921 г. после окончания гражданской войны Декретом ВЦИК была образована Туркестанская ССР в составе РСФСР. Здесь уже более подробно описывались земли, входящие в республику. Это: "Сырдарьинская, Семиреченская, Ферганская, Самаркандская, Закаспийская и Аму-Дарьинская области".

В 1924 г., в соответствии с национальной политикой большевиков, в СССР началось национально-государственное размежевание. В его основу был заложен новый для центральноазиатов этнический принцип создания государства. В сентябре 1924 г. ЦИК Туркестанской АССР принял постановление "О размежевании" по которому узбекскому, туркменскому, киргизскому (казахскому), кара-киргизскому (кыргызскому) и таджикскому народам предоставлялось право образовать национальные государственные образования. После этого был целый цикл постановлений, подтверждавших данное решение. При этом узбекскому и туркменскому народам предоставлялась возможность войти в СССР на правах союзных республик, Казахстану - объединиться с казахскими районами ТурАССР и на правах автономии войти в РСФСР, кыргызам - образовать Кара-Киргизскую автономную область в составе РСФСР и таджикам - создать автономную область в составе Узбекской ССР.

В том же году Оренбург с прилегающей территорией был выведен из состава КазАССР и передан РСФСР. Подобный шаг, вероятно, был принят для того, чтобы лишить гипотетическую почву для сепаратизма со стороны башкир и татар. Татарстан и Башкортостан, таким образом, лишились общей границы с центральноазиатскими республиками и стали замкнутыми анклавами внутри России.

В декабре 1929 г. Таджикистан приобрел статус союзной республики. В 1936 г., когда Казахстан и Кыргызстан получили статус союзных республик, произошло юридическое оформление национально-территориальной "государственности" народов Центральной Азии, несмотря на то, что в основном этнические ареалы совпадают с титульным названием соответствующих стран, они не полностью отражают его. Сложность ситуации, как уже говорилось, в том, что этническое начало было тесно переплетено с хозяйственно-культурным и ландшафтно-географическим детерминантами. Поэтому, отражая лишь этническое расселение, государственная граница теряла смысл.

Таким образом, центральноазиатское пространство исторически не было лишено внутреннего единства. Как минимум, можно выделить пять этапов истории, когда данное пространство было единым:

1) эпоха древнетюркских каганатов; 2) период монгольских завоеваний; 3) эпоха империи Тамерлана; 4) эпоха Российской империи; 5) период существования Советского Союза. Причем, вполне закономерно, что влияние и сила инерции последнего, фактически, и сформировали современное устройство и лицо государств Центральной Азии.

Современная геополитика Центральной Азии.

Начало 90-х гг. в истории СССР было связано с активизацией противоборства представителей национальной элиты республик с властью центра. Хотя, необходимо отметить, что вклад республик Центральной Азии в развал СССР в 1991 г. был, вероятно, самым минимальным. Думается, что руководство центральноазиатских республик устраивала ситуация, когда можно было постепенно, за счет ослабления союзного центра, наращивать собственные ресурсы власти и управления.

По большому счету, политическая элита центральноазиатских обществ не совсем воспринимала горбачевскую перестройку. С одной стороны, ее пугала возникающая неустойчивость положения, связанная с этническими конфликтами, с другой - увеличивающаяся вероятность дисбаланса в отношениях региональной и клановой элиты, ведь традиционно паритет поддерживался ЦК КПСС. В этих условиях, естественно, истеблишмент республик Центральной Азии требовал от своих лидеров оградить их от бурно развивающихся событий, шедших в это время в самой России и западных республиках распадающегося Советского Союза.

Думается, что это вполне закономерный ход развития, так как опыт декабрьских событий в Алма-Ате, новоузеньские и ферганские погромы, начавшийся гражданский конфликт в Таджикистане - все эти события были порождены кризисом модернизации, настигшим центральноазиатские общества в момент распада СССР (См. Вишневский А. Средняя Азия: незавершенная модернизация // Вестник Евразии. 1996. №2. С. 137-159). Таким образом, центральноазиатские общества и их истеблишмент, не до конца "созревшие", оказались в режиме самостоятельного выживания.

Стартовав же независимое плавание в 1991 г., молодые государства Центральной Азии, конечно, не могли сразу явить собой совершенно новый тип в политической, экономической, культурной сферах.

Политические элиты республик благополучно перескочив барьер суверенитета, также остались у власти и оправившись от шока распада Союза, стали заниматься государственным строительством.

Период 1991-1993 гг. можно охарактеризовать как период активизации центробежных тенденций. Несмотря на создание института СНГ, большинство его участников были поглощены укреплением национальной базы суверенитета. Это также, думается, вполне закономерно, ведь, из-за сложившейся экономической специализации государства Центральной Азии оказались одними из наиболее зависимых от производственных циклов, концы которых находились в разных частях бывшего Союза.

Между тем, Москва все еще сохраняла ключевые рычаги воздействия на государства Центральной Азии. Попытки же решить возникшие социально-экономические трудности с помощью механизмов СНГ оказались неэффективными. В 1993 г. после выталкивания республик ЦА из рублевой зоны, на Ташкентской встрече глав государств Центральной Азии остро встал вопрос о действенной региональной кооперации. Хотя, как уже говорилось, никто не ожидал от руководителей республик ЦА такой оперативности в определении своих национальных интересов. Эти интеграционные инициативы, скорее, были обусловлены внешними причинами - потребностью смягчить удары от разрывов экономических связей.

Помимо этого, здесь переплелись несколько тенденций - с одной стороны, незавершившаяся дезинтеграция бывшего СССР, а с другой, - взаимное притяжение в целях противостояния давлению географии. Эти две тенденции стали детерминирующими в стремлении к региональной интеграции, отвечавшей настоятельной потребности в обеспечении экономической и политической безопасности. Эти особенности придают интеграционному объединению в ЦА особое уникальное положение.

Находящимся в ареале аморфного СНГ государствам Центральной Азии было достаточно сложно преодолеть инерцию и связывающее действие "постсоветского пространства", тогда как геополитические, геоэкономические и геокультурные особенности региона требовали поиска доминантной основы для эффективного определения своего места в мире.

Целая группа внутренних и внешних факторов, которые были тесно взаимосвязаны, послужили весомой причиной для создания интеграционного объединения Казахстана, Узбекистана и Кыргызстана.

Регион обладает естественными геополитическими внешними границами - это, с одной стороны, фактор "зажатости" между Россией и Китаем, с другой - наличие пояса мусульманских стран с юга. Помимо этого, географически с запада естественная граница проходит по береговой линии Каспия, на востоке - по горным системам Джунгарского Алатау, Тянь-Шаня, на юге совпадает с Хорасанскими горами, а также с реками Амударья, Пяндж и Атрек.

В этой связи немаловажное значение имеет тот факт, что условно с 1993 г. произошло отождествление внутрирегиональной и внешней геополитической идентификации, когда за основу понятия Центральная Азия были взяты пять азиатских закаспийских государств бывшего СССР в их современных политических границах.

Хотя страны ЦА были радушно приняты в мусульманское сообщество, очевидно, что ислам в регионе не может стать доминирующей политической силой. К тому же, постсоветская политическая элита очень болезненно относится к попыткам политизации ислама в своих странах. Светский характер государственности, а также стремление противостоять гипотетическим росткам радикального ислама являются также объединяющими моментами.

Внутренние факторы были обусловлены историко-культурной близостью (тюркскими корнями) большинства населения региона, принадлежностью доминирующих этносов к мусульманской культуре. Наконец, и возможно, это главный объединительный момент, - общее прошлое, связанное с Российской империей и Советским Союзом. Несомненно, что геоэкономическое лицо Центральноазиатского региона несет в себе вектор советских производственных отношений, но не менее мощный фактор, думается, - это сформировавшаяся субкультура.

Своеобразным социолингвистическим интегратором выступает в регионе русский язык. Практически он имеет повсеместное распространение. Русский язык является рабочим языком различных интеграционных институтов ЦАС. Вся научно-техническая, а также политическая элита трех стран социализировалась на базе русского языка. Очевидно, что и для большинства населения региона ЦА русский язык был и в настоящее время является преимущественным информационным каналом доступа к образованию, науке и технике и другим сложным мировым коммуникациям (особенно это заметно в Казахстане и Кыргызстане).

Сформировавшееся научно-образовательное, ментальное единство в бытность СССР имеет мощную подпитку в большинстве сохранившихся социальных институтов новых независимых государств. Относительно высокий уровень образования населения выгодно отличает страны ЦА от их восточных и южных соседей.

В определенной мере это было следствием проводимой политики унификации, но, тем не менее, интеграционные стремления исходят из сложившихся условий.

Естественно, все вышесказанное не умаляет существующего разнообразия культур и в настоящее время можно даже наблюдать определенную поляризацию в данной сфере среди народов ЦА, связанную с реабилитацией традиционных (иногда архаичных) социокультурных ценностей, установок. В определенной мере это происходит под активным патронажем национальной элиты.

В настоящее время интеграционные процессы в регионе протекают преимущественно на геоэкономической основе. В силу того, что государства ЦА не имеют открытого доступа в мировую транспортную сеть, они становятся стратегическими партнерами.

Еще одним немаловажным фактором здесь являются гидроресурсы региона. История распорядилась так, что верховья и низовья крупных рек находятся на территории разных стран. Учитывая традиционную нехватку водных резервов в государствах ЦА, решение данной проблемы видится только в тесной кооперации. В этой связи естественным природным интегратором здесь выступает Арал.

Как уже говорилось, политические границы стран ЦА не совсем совпадают с этническими ареалами. В трех странах ЦАС имеются крупные этнические диаспоры титульных этносов региона. И интеграция - еще один шаг, который способен превентивно лишить почвы этнические трения и ростки сепаратизма в регионе.

Конкурентоспособность стран региона.

Среди специалистов бытует мнение о том, что Казахстан является лидером интеграции в Центральной Азии. Думаю, это верно лишь отчасти. Да, когда идея лидера Казахстана Н. Назарбаева о создании Евразийского Союза (ЕАС) не получила поддержки, Алматы повернул взор на своих центральноазиатских соседей. Казахстан, бесспорно, один из активных сторонников центральноазиатской интеграции. Алматы стремился компенсировать неудачный опыт функционирования различных институтов СНГ эффективной кооперацией в центральноазиатском регионе.

В то же время, помимо гипотетических экономических дивидендов, "интеграционная риторика" главы Казахстана приносила ему, несомненно, внутри- и внешнеполитические очки. Подыгрывая ностальгии граждан как Казахстана, так и жителей постсоветского пространства, Н.Назарбаев, таким образом, укреплял собственный политический имидж.

С политической точки зрения Центральноазиатский Союз (ЦАС), несомненно, также является одним из инструментов укрепления международного веса и влияния Астаны (столица Казахстана с декабря 1997 г., бывшая Акмола и Целиноград). Используя различные механизмы кооперации, Казахстан активно участвует в различных интеграционных группах СНГ, Таможенном союзе, Центральноазиатском союзе, Организации экономического сотрудничества, Организации исламская конференция и других, пытаясь в русле провозглашенной многовекторной внешней политики диверсифицировать и расширить столь необходимые для безопасности страны связи. На центральноазиатском пространстве Астана несомненно хочет видеть себя лидером. С самого начала создания ЦАС, наряду с интеграционными процессами, политическая атмосфера в регионе характеризовалась плохо скрываемым соперничеством Астаны и Ташкента за лидирующие позиции в Центральной Азии.

Интересно, в связи с этим, что исторически традиционное соперничество силовых центров, находящихся на территориях современного Казахстана и Узбекистана можно проследить с середины XV в., когда от Абу-л-хайир-хана (потомка четвертого сына Джучи Шейбана), предводителя так называемого "государства кочевых узбеков" (Дешт-и-Кыпчака) отделились представители конкурирующей ветви чингизидов Джанибек и Гирей (потомки Тукай-Тимура, тринадцатого сына Джучи) и сепаратно основали независимое владение в долинах рек Чу и Сарысу на западных границах Моголистана. Оба они считаются основателями Казахского ханства. Откочевавшие вместе с ними роды и племена современники стали именовать узбек-казаками, в отличие от оставшихся кочевых узбеков. После смерти Абу-л-хайир-хана возглавляемое им ханство распадается и большая часть подвластных ему улусов переходит на сторону Джанибека и Гирея. Потомок Абу-л-хайира Мухаммад Шейбани, теснимый в Дешт-и-Кыпчаке новыми правителями, вынужден был в этих условиях с подвластными ему родовыми группами, так называемым 62-м племенным кыпчакским улусом - иллатия (хотя вместе с ним откочевали баарины, ширины, часть аргынов и других племен, родо-племенная структура мигрантов фактически была идентична оставшимся родственным племенам узбек-казаков) вторгнуться в среднеазиатские оазисы и отнять власть у раздираемых междоусобицами потомков Тимура (один из них - Бабур впоследствии станет основателем блистательной империи Моголов в Индии). За оставшимися в Дешт-и-Кыпчаке (современный Казахстан) племенами закрепляется этноним "казак", ушедшие же с Шейбанидами остались под именем "узбек". Мухаммад Шейбани, смирившись с потерей Дешта, делает своей ставкой Бухару и, оперевшись на узбекскую военно-кочевую аристократию, закрепляет власть над Мавераннахром с его оседло-земледельческим населением. С этого периода начинается длительная ожесточенная борьба между Мухаммадом и его потомками и ханами казахов. Казахские ханы сделали своей ставкой город Туркестан и осуществляли контроль над присырдарьинскими городами. Периодически возникавшие военные действия между Шейбанидами и ханами казахов шли с переменным успехом и велись в основном за богатые присырдарьинские города и контроль над транспортными торговыми артериями. Соперничество продолжалось с середины XV в. до середины XVIII в., когда с падением значения сухопутной торговли, а также вследствии разрушительных войн, города на Сырдарье захирели.

В середине XVI в. после захвата Астраханского ханства Иваном Грозным, правящая династия ханства бежала и нашла приют при дружественном дворе Шейбанидов в Бухаре. В дальнейшем вероломно убив шейбанидского хана, Аштарханиды установили собственную династию и также продолжили линию на борьбу с казахами (что интересно, Аштарханиды - это тоже потомки сына Джучи Тукай-Тимура и являются династически близкими к казахским ханам, но тем не менее, это не перевесило объективных интересов в новых геополитических реалиях.

Еще одна нить этого конфликта связана с историей Сибирского ханства. Как известно, принц из династии Шейбанидов знаменитый Кучум в XVI в. отнял власть у представителей Тайбугинского дома в Западной Сибири и основал ханство Ибирь (Сибир). Координируясь со своими среднеазиатскими сородичами, Кучум-хан враждебно относился к казахам, устраивая на последних пограничные набеги. В дальнейшем эта политика сказалась на том, что завоевание Сибири Московским царством осуществлялось при нейтралитете казахских ханов, которые даже укрепили и расширили свои владения на севере за счет подпадания под их суверенитет близкородственных тюркских кочевников Западной Сибири.

Необходимо здесь отметить то, что родоплеменная структура Сибирского ханства, Ногайской Орды, Казахского ханства и, как уже говорилось, кочевых узбеков была в основном идентична, так как они являлись, по сути, фрагментами Дешт-и-Кыпчака (Улуса Джучи, или Золотой Орды).

В XX в. этноним узбек был перенесен на тюркоязычных (карлукоязычных) оседлых земледельцев и стал политонимом (названием страны). Потомки же узбеков-кочевников, выходцев с Дешта - это различные кыпчакоязычные этнические группы, составляющие в современном Узбекистане от 1 до 1,5 млн. человек (помимо Узбекистана, они также проживают в Таджикистане).

Между тем, Астана, распыляясь в различных интеграционных инициативах, в настоящее время тактически, а возможно и стратегически, начинает терять свои позиции в регионе. Лидировать в ЦАС Астане, думается, мешает несколько причин:

- Во-первых, общая негативная ситуация в экономической сфере. Для центральноазиатских стран Казахстан остается, преимущественно поставщиком аграрно-сырьевой продукции, тогда как политическое влияние, как правило, опирается прежде всего на мощный капитал и современные технологии;

- Во-вторых, полностью сосредоточиться на делах в Центральноазиатском регионе Астане не позволяют значительный удельный вес русскоязычного населения и все еще сохраняющаяся сильная зависимость от Москвы;

- В-третьих, геополитическое положение страны может позволить Астане играть роль своеобразного ворота между Россией и ЦА, но с расширением транспортной системы региона роль Казахстана становится менее универсальной (последние договоренности о прокладке железной дороги из Китая через Кыргызстан в Узбекистан в обход Казахстана подтверждают это).

Узбекистан с самого начала независимого пути развития очень осторожно относился к различным интеграционным проектам и предложениям, скрупулезно анализируя их на предмет соответствия своим экономическим интересам. С момента образования центральноазиатского интеграционного объединения лидер Узбекистана И. Каримов неоднократно подчеркивал, что ЦАС не популистская затея для страны, а экономическая необходимость.

В настоящее время роль Ташкента в региональных делах становится все более весомой. Это обусловлено несколькими причинами:

- Во-первых, выгодным географическим расположением Узбекистана, ставшего геополитическим ядром региона;

- Во-вторых, страна имеет независимую сырьевую и энергетическую базу, а также большие людские ресурсы и относительно емкий потребительский рынок;

- В-третьих, наличием общей границы с остальными четырьмя республиками ЦА. В военно-политическом плане территория Узбекистана - стратегически важный участок ЦА, ее своеобразный "хартленд".

- В четвертых, территория исторического Мавераннахра традиционно была местом расположения различных интеграционных центров.

Культурно-исторически Узбекистан несомненно обладает рядом преимуществ - опытом исторической государственности, основывающимися на древней оседло-земледельческой культуре, которая имеет еще дотюркские корни, наличием сильных духовных центров, оказывающих существенное влияние на центральноазиатских мусульман (Интересно, что имя полководца и правителя Самарканда - Тамерлана (Тимура), объединившего в своей империи большую часть современной Центральной Азии, Средний и часть Ближнего Востока, узбекский истеблишмент часто использует в контексте претензий на лидерство Ташкента.)

Учитывая ситуацию в соседнем Таджикистане и Афганистане, Ташкент стал в настоящее время весомым в военно-стратегическом плане центром силы. Узбекистан уже реально вовлечен в конфликты на территориях Таджикистана и Афганистана. Ташкент, по сути, выполняет роль баланса региональных сил и в этом плане уже является стратегическим партнером Москвы.

Немаловажно и международное признание веса и роли Ташкента. Узбекистан является предпочтительным партнером ведущих государств АТР - Японии, Китая, Южной Кореи. Фактически после длительного игнорирования Ташкента (с его авторитарным политическим режимом) Вашингтон, оценив реальное региональное соотношение сил, в настоящее время ищет активного взаимодействия с узбекским лидером. Последнее подтверждается теплым приемом, оказанным И. Каримову в ходе его поездки в Вашингтон в июне 1996 г.

Все это делает Республику Узбекистан краеугольным элементом центральноазиатской интеграции. Впрочем, Ташкент сам осознает свои преимущества и шансы стать региональным лидером.

Для другого участника интеграционного объединения - Кыргызстана - участие в ЦАС - стратегическая необходимость. В геоэкономическом и геополитическом плане Бишкек сильно зависим от Казахстана и Узбекистана и, понимая это, Президент Кыргызстана А. Акаев старается, помимо участия в ЦАС, реально диверсифицировать связи страны посредством участия в различных интеграционных группах. Практически же, там где представлен Казахстан, рядом соседствует и Кыргызстан. Концепция разноскоростной и многоярусной интеграции очень популярна среди окружения Президента страны.

Складывается впечатление, что Бишкек идет в фарватере политики Астаны. Действительно, лидер Кыргызстана и Президент Казахстана слывут одними из последовательных сторонников интеграции на постсоветском пространстве. Помимо этого, такая близость Бишкека к Астане обусловлена давлением, оказываемым на него Ташкентом. Многочисленная узбекская диаспора на юге страны как дамоклов меч висит над политической стратегией Бишкека. И не учитывать этого фактора, а также соседства с Таджикистаном, Бишкек не может. Думается, что в сложившейся геоэкономической и геополитической ситуации выдерживать иную стратегию Кыргызстану будет достаточно сложно. Интересно в связи с этим, как сами эксперты Кыргызстана оценивают свои возможности: "Располагая небольшими размерами территории и населения, небогатыми природными ресурсами и довольно скромным экономическим потенциалом, Кыргызстан не может претендовать на политическое влияние в глобальных масштабах. В геополитическом отношении он неминуемо должен занять позицию и проводить линию, находясь на стороне более мощных стран, вступая с ними в тесный контакт и согласованное взаимодействие" (Предложения к концепции экономического развития и интеграции государств-участниц СНГ // Вестник НИИ экономики. Бишкек. 1996. №4. С. 6.). Бишкек, в принципе, сразу определился со своими приоритетами, для него это - Россия, Китай, Казахстан и Узбекистан.

Здесь необходимо отметить, что в Центрально-азиатском союзе Бишкек не испытывает такого дискомфорта в отношениях с Астаной как с Ташкентом. К примеру, казахско-кыргызская граница точно отражает этническое расселение двух народов. Кыргызы преимущественно осваивали горные районы Тянь-Шаня и горные хребты являлись естественным водоразделом мест их кочевок от путей кочевок казахов, которые были сосредоточены в основном в аридных степных зонах. В настоящее время Казахстан не испытывает демографического давления и, соответственно, нехватки территории. В этой связи, маловероятно, что территориальный конфликт может осложнить отношения двух стран. Помимо этого, народы двух стран соединяют очень близкие исторические, хозяйственно-культурные, этнолингвистические, антропологические, в определенной степени, ментальные связи. У казахов и кыргызов, в сравнении с другими этносами региона, ислам не имеет таких глубоких корней, представители обоих народов религиозно менее фанатичны, более толерантны к другим конфессиям. За период господства Российской империи, а затем Советского Союза значительная часть представителей обоих кочевых этносов быстрее адаптировалась и восприняла европейскую культуру и ценности. Этому способствовала также резкая смена номадного типа хозяйствования, т.е. проводившаяся большевиками политика насильственного перевода кочевников на оседлый образ жизни в 30-х гг. Лишившись, таким образом, базисных основ для сохранения традиционного уклада потомки номадов, попав в оседло-земледельческую и урбанизированную среду, были вынуждены активно осваивать новые правила общежития и впитывать иную культуру. Города в обеих республиках заселялись смешанным европейско (русско)-автохтонным населением, где доминировала русская речь и культурные ценности. Все это способствовало тому, что в культурном плане модернизация в Казахстане и Кыргызстане имела сходные векторы и осуществлялась быстрее в отличие от оседло-земледельческих районов Центральной Азии, приближенных более к типу классических восточных обществ и где модернизационные процессы были сопряжены с большими трудностями.

Особая позиция Туркменистана по отношению к интеграционным процессам обусловлена тем, что страна меньше всего испытывает экономическую взаимозависимость от центральноазиатских соседей. К тому же имеющиеся у Ашхабада стратегические запасы энергоносителей позволяют стране существовать относительно автономно, редко участвуя в различных интеграционных группах. Туркменбаши всегда критически относился к любым интеграционным инициативам, видя в них больше угрозу утвердившейся в стране жесткой автаркии. С самого начала суверенного существования Ашхабад провозгласил политику так называемого "позитивного нейтралитета", что стало, фактически, внешнеполитическим прикрытием существующего внутри страны авторитарного режима. Можно сказать, что участие Туркменистана в СНГ, учитывая, тем более, неэффективность большинства его институтов, является на данный момент чисто номинальным.

Еще одним фактором отстраняющим Туркменистан от кооперации со своими соседями являются непростые отношения Туркменбаши с лидером Узбекистана. Ашхабад ревниво относится к попыткам доминирования Ташкента в регионе и, вероятно, не исключает попыток Узбекистана влиять на Туркменистан посредством крупной узбекской диаспоры на востоке страны.

Помимо этого, являясь крупнейшим производителем энергосырья, Туркменистан является естественным конкурентом Казахстана, к тому же, обе страны придерживаются разных позиций по некоторым проектам прокладки экспортных трубопроводов.

Привлекая к разработкам своих энергоресурсов зарубежных инвесторов, Ашхабад прагматично интересуется и участвует в тех проектах, где ожидаются реальные экономические дивиденды. В этом плане Ашхабад активно взаимодействует со всеми своими соседями. Туркменистан является одним из ключевых звеньев в трансевразийских транспортных артериях, а также в различных проектах прокладки трубопроводов. Фактически, этим обусловлено участие Ашхабада в Организации Экономического Сотрудничества.

Так или иначе, Ашхабад также не теряет надежды на нормализацию отношений Тегерана и Вашингтона, что в перспективе откроет для страны возможность проложить экспортные трубопроводы к Турции и берегам Персидского залива (в настоящее время введен в действие первый экспортный локальный газопровод в Иран). Во внешнеполитической стратегии Ашхабада российский и иранский векторы, таким образом, являются приоритетными.

В перспективе не исключено участие Туркменистана в ЦАС. В настоящее же время экономический прагматизм, вкупе с верой туркменского истеблишмента в создание "прикаспийского Кувейта" позволяют Ашхабаду отстраняться от региональной интеграции.

Таджикистан усиленно проявлял интерес и желание участвовать в центральноазиатской интеграции. Казахстан и Кыргызстан с момента создания ЦАС также ратовали за то, чтобы Душанбе был полноправным членом интеграционного объединения, но к данной инициативе холодно отнеслись в Ташкенте. С одной стороны, И. Каримов оправданно боялся расширения таджикского конфликта, а с другой - не хотел усилить позиции нелояльного к Ташкенту Эмомали Рахмонова. Ташкент длительное время выжидал, надеясь на кардинальную смену ситуации в Таджикистане, но время работало на Э. Рахмонова. Заручившись поддержкой Кремля, официальный Душанбе целенаправленно наращивал и укреплял свои военные и политические ресурсы. В настоящее время проузбекский Ленинабад (Худжант) вряд ли способен полностью оспорить власть у представителей кулябского клана.

С 1996 г. на политическую авансцене Афганистана выходит движение "Талибан" и ситуация становится опасной для всего региона. Все это вкупе с обострением ситуации в Ферганской долине, связанной с ростками радикального ислама, подтолкнуло Ташкент к поиску политического компромисса с Душанбе. Внешние причины заставили сблокироваться центральноазиатские страны и Россию и выработать единую стратегию, связанную с неприятием талибов. Угроза исламского экстремизма как внутрирегионального (Ферганская долина), так и внешнего (ситуация в Афганистане) сблизила позиции Ташкента и Душанбе. Выбрав иную тактику, Ташкент теперь не возражает интеграции Таджикистана в институты ЦАС. В марте 1998 г. на встрече глав центральноазиатских государств Душанбе был дан зеленый свет на участие в различных интеграционных проектах. В данном случае прагматизм возобладал над политическими амбициями Ташкента, так как в случае дальнейшего отторжения и изоляции Душанбе, вполне вероятна вообще потеря какого-либо влияния на страну. Эта стратегия нашла поддержку России, так как Москва не менее сильно обеспокоена угрозой геополитических потерь на южных границах СНГ. Этим объясняется прозвучавшее в Москве в мае этого года на встрече Б. Ельцина и И. Каримова намерение создать нечто вроде "тройственного союза" в составе Узбекистана, России и Таджикистана. Думается, все же, что Ташкент не теряет надежды укрепить в перспективе свои позиции в Таджикистане. В настоящее время Ленинабад (Худжант), где в основном сосредоточена узбекская ирридента, географически и экономически интегрирован в узбекистанскую часть Ферганской долины. Опираясь на ресурсы Ташкента, вероятно, региональная элита попытается, если не воссоздать довоенную ситуацию, то хотя бы получить часть властных полномочий сообразно своему весу и влиянию.

Тем не менее, на наш взгляд, в настоящее время значительное участие Таджикистана в интеграционных проектах в Центральной Азии, в силу известных причин, вряд ли возможно (за исключением военно-стратегических аспектов сотрудничества). Перед Душанбе стоят более сложные, внутренние задачи, а именно: социальная интеграция таджикского общества, гармонизация внутриполитической жизни и возрождение разрушенного хозяйства страны. Полномасштабное участие Таджикистана в ЦАС в перспективе будет зависеть от внутренней ситуации в стране. Возможно, "тюркская оболочка" объединения оттолкнет Душанбе. Это будет также зависеть и от результатов эволюции самого института ЦАС.

В случае усиления интеграционных процессов в регионе, скорее всего, Таджикистан геополитически и геоэкономически все более будет входить в орбиту влияния набирающего силу Узбекистана. Учитывая ситуацию в Ферганской долине, наличие крупных таджикских анклавов в Бухаре и Самарканде и узбекских в Таджикистане, можно предположить, что в центральноазиатском интеграционном объединении Ташкент и Душанбе могут определенно составить противоречивую субгруппу.

В историческом, антропологическом, хозяйственно-культурном и религиозном аспектах эти две страны более тождественны друг-другу. В прошлом основные территории расселения таджиков и узбеков составляли единый субрегион и входили в надэтнические государственные образования - империю Тамерлана, Шейбанидов, Бухарский эмират.

Формирующаяся, таким образом, ось Ташкент-Душанбе нужна Узбекистану также еще как противовес другой субгруппе, включающей в себя Казахстана и Кыргызстана.

Бишкек, опасаясь гегемонистских устремлений Ташкента, с момента создания Центральноазиатского союза пытался блокироваться с Алматы (в дальнейшем Астаной). А.Акаев поддерживает большинство инициатив Н.Назарбаева, к примеру, критикуемую И.Каримовым идею Евразийского Союза (ЕАС). Кыргызстан входит вместе с Казахстаном в Таможенный союз и более тесно участвует в других интеграционных институтах СНГ. Этим процессам способствовали также вышеназванные историко-культурные обстоятельства.

Политические союзы казахов и кыргызов часто характеризовали прошлое двух народов. Известны периоды истории кыргызов, когда они входили в состав Казахского ханства (к примеру, хана Хакназара одно время именовали "ханом казахов, ногаев и кыргызов". В дальнейшем, в борьбе против джунгар и кокандских правителей казахи и кыргызы нередко выступали единым фронтом. Помимо этого, как уже говорилось, на уровне ментальности и стереотипов, номады - казахи и кыргызы - оппонировали оседлым земледельцам, считая труд на земле недостойным занятием (оседлых земледельцев кочевники уничижительно называли "сартами"). В свою очередь, земледельцы - предки современных таджиков и оседлых узбеков - считали "неверных" кочевников ленивыми. Отчасти, рудименты данных архетипов еще присутствуют у современных народов Центральной Азии, что в какой-то степени корреспондирует с формирующейся культурной дифференциацией Узбекистана и Таджикистана с одной стороны, Казахстана и Кыргызстана, с другой.

Не стоит, естественно, сильно преувеличивать данное обстоятельство, здесь речь идет о проявляющихся контурах субкультурных особенностей. Конечно же, если это коррелировать с тюркоязычностью узбеков, можно исскуственно получить другой результат, но, думается, что хозяйственно-культурный и конфессиональный маркеры, которые формируют цивилизационное поле, если не возобладают, то, во всяком случае, нейтрализуют лингвистический принцип родства.

В настоящее время международные отношения в регионе далеко не безоблачны и в дальнейшем, вероятно, будут характеризоваться конкуренцией Ташкента и Астаны в геополитическом и геоэкономическом плане. Очевидно, что интеграционный процесс в центральноазиатском пространстве может опираться, главным образом, на позиции Казахстана и Узбекистана. Эти две страны будут преимущественно формировать своеобразное лицо Центральноазиатского союза. В этих условиях естественно, что без поиска точек соприкосновения и взаимоприемлемых условий центральноазиатская интеграция рискует быть потопленной под грузом соперничества и гегемонистских притязаний. Следует отметить, что место Кыргызстана и Таджикистана в интеграционных проектах также существенно и, наверняка, не должно искусственно затеняться. В силу объективных обстоятельств Бишкек и Душанбе будут сильнее притягиваться к тем или иным государствам Центральной Азии. Видимо, так распорядилась история и так диктуют законы геополитики.

Что же касается Туркменистана, то, как уже говорилось, вполне вероятно его участие в центральноазиатской интеграции. Возможно, этот процесс активизируется со сменой политического режима внутри страны. Так или иначе, Туркменистан, являясь фрагментом центральноазиатского пространства, способен, укрепив собственную базу суверенитета, усилить интеграционную группу, для этого есть нереализованный потенциал в экономической, военно-политической, культурной и других сферах.

***

Таким образом, протекающие в Центральной Азии процессы свидетельствуют о наличии нескольких, порой полярных друг-другу векторов. Таковыми являются:

1) дезинтеграционные тенденции, связанные с попыткой скорее избавиться от наследия прошлого;

2) налаживание новых связей с внешним миром, в том числе, с бывшими союзными республиками на новой основе;

3) конкуренция в политическом и экономическом аспектах;

4) интеграционные процессы, протекающие в регионе.

Последние, что немаловажно, опираются в значительной мере на политическую волю руководителей стран Центральноазиатского региона. Здесь необходимо признать, что сама идея интеграции имеет совершенно разную интерпретацию в столицах государств ЦА. Тем не менее, в рамках интеграционной группы произошло осознание того, что региональная кооперация - следствие объективного процесса, необходимости сохранения и упрочения определенных качественных достижений.

Для геоэкономического, геополитического и геокультурного пространств региона была характерна историческая тождественность. На наш взгляд, в настоящее время не стоит в стремлении избавиться от наследия прошлого кардинально перестраивать внутреннюю структуру центральноазиатских социумов. Имеется множество факторов, которые выгодно отличают регион от внешнего окружения и которые способны стать мощным фундаментом для действенного интеграционного объединения. Думается, от того, как будут задействованы еще не до конца раскрытые возможности, как будет реализован потенциал, будет зависеть успех развития самой региональной системы, а вместе с ней и ее составляющих.