"И НАРЕК ЧЕЛОВЕКЕ"

(Размышления, навеянные процессами национального терминотворчества в Республике Узбекистан)

Д-р Татьяна КАПЛАН
научный сотрудник Института словарей "МИЛА", Иерусалим, Израиль

"Господь Бог образовал на земле всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам Небесным и всем зверям полевым"
Книга Бытия, 2:19-20.

Не странная ли это фантазия предварить в общем-то научную лингвистическую статью цитатой из Библии? Или это дань моде? Но где как не в Книге Книг искать человеку подтверждения своих гипотез о Слове, послужившем инструментом сотворения мира. Опубликовать подобное ранее, пребывая под неусыпным оком Главлита, по вполне понятным причинам, было невозможно. Теперь же, пользуясь предоставленной свободой, утверждаю, что наилучшим эпиграфом к статье о терминологии служат именно эти библейские стихи, в которых повествуется о первом терминологическом опыте человечества. Приведенный текст подтверждает, что онтологической сущностью термина является конвенциональность (условность), то есть терминологическое наименование есть результат некого соглашения. При этом наименование и содержание, сложившись стихийно, могут быть лишь принятыми, или же могут быть установлены, избраны в соответствии с установившимися традициями или правилами. Собственно это обстоятельство и является первопричиной того, что именно в терминотворчестве находит свое причудливое выражение неуемное стремление политиков подчинить себе языковую стихию в целях идеологического манипулирования общественным сознанием.

Масштаб терминологических исследований, ведущихся в мире, свидетельствует об огромном значении терминологии, как одной из важнейших отраслей лингвистики, способствующих международному сотрудничеству в различных сферах человеческой деятельности. Научный и социальный прогресс предъявляет к терминологии как науке новые требования и ставит перед ней все более сложные вопросы. Так, если раньше основной задачей терминологических исследований, помимо чисто лингвистических целей, являлось обеспечение точности и однозначности связей и взаимопонимания в рамках отдельных научных областей, то сейчас при сохранении этих задач возникли новые проблемы обеспечения коммуникации в более широких границах, с включением социальных групп общества, не занимающихся непосредственно научными исследованиями. В связи с этим появилась необходимость изучения закономерностей восприятия, способов обработки и хранения специальной информации, моделирования информационных тезаурусов, включающих в качестве базовых элементов терминологические единицы и т.д.

В целом, специфика современных требований к терминологической науке выражается в необходимости перехода от описания статичных объектов к исследованиям в деятельностном аспекте. Анализ современного состояния науки о терминах подтверждает справедливость мнения, что свободное от внушений практики теоретизирование по вопросам термина и терминологии неизменно и неизбежно остается малопродуктивным. Актуальной задачей лингвистического исследования терминологических массивов языка является описание функционирования термина в "живой ткани" реальных дискурсов. Для решения этой задачи логико-понятийный аспект презентации терминологического слова является недостаточным, так как за его пределами остаются факты и процессы, характеризующие термин в действии. Так возникает необходимость обращения к коммуникативно-когнитивным аспектам описания терминологии как лексико-семантической системы подъязыка какой-либо отрасли человеческой деятельности.

Как известно, к главнейшим функциям языка относятся: функция общения, или коммуникативная функция; функция передачи мыслительного содержания, или когнитивная функция. Основное содержание когнитивной деятельности в какой-либо области знания заключается в восприятии, переработке и воспроизведении информации, носителями которой выступают термины. Без адекватного восприятия, переработки и воспроизведения информации невозможно осуществление коммуникативного акта. Таким образом, когнитивная деятельность лежит в основе коммуникативной. Когнитивный подход к языку означает признание того, что участники коммуникации используют не только языковые знания, но и "знания о мире, социальном контексте высказывания, умение извлекать хранящуюся в памяти информацию, планировать и управлять дискурсом и многое другое" (Петров В. В., Герасимов В. И. На пути к когнитивной модели языка. Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXIII. -М., 1988, с. 6). Коммуникативно-когнитивный аспект исследования терминологии позволяет создать модель употребления термина в дискурсе, описать глубинное содержание его семантики, решить многие насущные задачи терминологической теории и практики, а самое главное - перейти к изучению терминологии в тесной связи с человеком, его сознанием, мышлением, духовно-практической и социально-политической деятельностью.

Материалом данной статьи служит терминология права русского и узбекского языков, что объясняется многолетним опытом автора в преподавании русского языка студентам юридических вузов Узбекистана. Сферы функционирования подъязыка права соотносятся с моделью социально-правового мышления и образуют поле, принадлежащее к системе социальных полей морали, обычаев и традиций, политики, религии, эстетики и др., каждое из которых, обладая общими признаками социального поля, а именно нормативностью и открытостью, наделены специфическими чертами. Что касается права, то его специфика выражается в объективности по отношению к индивиду, властной авторитарности и принудительности. Суперординаты права представлены в оппозиции "правомерное - противоправное", базирующейся на установлении логического соответствия или несоответствия поступка существующим правовым нормам. В отличие от права мораль, например, несет в основном оценочную нагрузку: "хорошо - плохо", "благородно - подло", "справедливо - несправедливо", в связи с этим ее нормы действуют через внутренне психологические механизмы, где на первый план выступают такие понятия, как совесть, долг, честь, справедливость и т.п. Принадлежа одному феномену (социальному полю), все его подсистемы не являются закрытыми, их границы достаточно условны. Пересечение социально-правового поля с полем морали имеет гносеологическое значение, о чем свидетельствуют представления о праве юристов Древнего Рима: "Право есть дело добра и соответствия" (Цельс). Генетическая связь права с моралью порождает эмотивность его основных категорий, вступающую в противоречие с логическими началами правоведения, что приводит к неопределенности объема и содержания юридических концептов, обусловленных идеологическими установками социума или мировоззренческими позициями исследователя. Многие понятия морали включены в правовой тезаурус, например, аморальность образа жизни, низменные мотивы преступления, особая жестокость содеянного и т.д. Эти так называемые "оценочные" понятия по своей семантике не могут быть строго ограничены правовой конвенцией, так как субъективны по своей сути. Указанное противоречие находит отображение и в языковой модели социально-правового поля. Так, терминологии права свойственна неопределенность значения, обусловленная эмпиризмом и открытостью правовых понятий, отсутствием или неопределенностью родовидовых отношений, осложненностью эмотивными коннотациями, генетическими связями и активным взаимодействием с общеупотребительной лексикой и т.д. В силу перечисленных свойств правовой терминологии ее описание не может быть всесторонним в рамках классических методов терминологических исследований, в частности, в логико-понятийном аспекте, и требует выхода в прагматику.

Политические нормы также находят свое отражение и закрепление в правовых установлениях, указывая влияние и на терминосистему подъязыка права. Известный исследователь правового дискурса У. Проберт приводит группу юридических терминов, значение которых может быть определено лишь внутри определенной идеологической топики, например: свобода, демократия и т.п.. В связи с этим в семантике юридических терминов выделяют специфические компоненты - "идеологемы".

В СССР язык юриспруденции как социально детерминированная система испытал сильнейшее воздействие советской идеологии. В 20-30-ые годы происходило "переосмысление" терминов, обозначающих основополагающие, "вершинные" концепты юриспруденции: презумпция невиновности, преступление, виновность, прикосновенность к преступлению, состязательность судебного процесса и т.д. При этом многие термины либо исключались из терминологической системы как "устаревшие" или "политически вредные", либо содержание их выхолащивалось, искажалось. Так, уже в судебных речах Н. В. Крыленко, изданных в 1923 году, заявляется: "Потому не нужны юридические тонкости, что не приходится выяснять - виновен подсудимые или не виновен: понятие виновности, это старое буржуазное понятие, вытравлено теперь". На смену понятию виновности приходит революционная целесообразность. Одновременно с разрушением традиционной терминологической системы юриспруденции шел активный процесс создания и внедрения в юридическую теорию и практику новых терминов, являющихся по сути псевдотерминами, имеющими крайне расплывчатые значения. Справедливо замечено, что точный термин - непременный атрибут правового государства, тоталитаризм же нуждается в размытых стертых понятиях, допускающих вольное истолкование. В советском юридическом дискурсе 30-40-х годов псевдотермины с ярко выраженным эмотивным содержанием составляли лексическое ядро: враг народа, изменник Родины, заговорщик, шпион, агент, вредитель, невозвращенец, предательство, провокация, двурушничество и т.п. Подобные "термины" выполняли скорее функцию политического ярлыка и не идентифицировались с точки юридическим понятием. Отсутствие научной дефиниции восполнялось произвольным толкованием. Вот как разъяснял значение слова невозвращенец "главный юрист" страны А. Я. Вышинский: "когда советский гражданин превращается в невозвращенца, этим самым он изменяет своей родине".

С целью определенного речевого воздействия нарушалась соотнесенность термина с правовым понятием путем привнесения в семантику слова дополнительного оценочного компонента. По мнению психологов подобный тип речевого воздействия специфичен для формирования стереотипов, то есть эмоционально ярких, малоструктурированных и обладающих низкой системной организацией форм общения. Увы, именно этот стиль общения характерен для большинства бывших советских людей. И именно с ним приходилось постоянно сталкиваться, обучая студентов - будущих юристов не только русскому языку, но и основам системного мышления.

Слово, прошедшее процесс идеологической семантизации, обладает особой энергетикой воздействия на человека. Например, Ч. Стивенсон описывает такое семантическое явление как "инерция" значения: "Представим себе такую искусственную ситуацию, когда положительное эмотивное значение у слова появилось только потому, что его дескриптивное значение соотнесено с тем, что люди одобряют. Предположим также, что одному из говорящих удается изменить дескриптивное значение этого слова и его аудитория временно принимает такое изменение. Можно было бы ожидать, что в эмотивном значении автоматический произойдет соответствующее изменение. Но фактически этого не происходит. По инерции оно продолжает существовать, когда дескриптивное значение, на которое оно опиралось, уже подверглось изменению". Заметим, что наибольшей инерцией обладает негативная эмотивность. Так, слово эмигрант до сих пор в нашем сознании связано с чем-то отрицательным, поскольку очень долго было равнозначно словам изменник, предатель, отступник. При переносе терминов-идеологем в другой язык сохраняется их энергетика, связанная с определенной семантизацией, например: политический термин враг народа, калькированный из лексикона Французской революции, сохранил свою коннотацию в русском языке. Получив, правда, со временем дополнительный смысл - невинная жертва. Тем не менее, в речи так называемых "патриотических кругов" он активно используется в своей изначальной ипостаси, причем не только на русском языке. Перефразируя Иосифа Бродского, который считал, что поэт есть инструмент языка, утверждаем, что человеческое общество во многом является инструментом созданной им терминологии.

* * *

"И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык. Сойдем же, и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город".
Книга Бытия, 11:5-8.

Распад "братской семьи народов", то есть советской империи, подобно разрушению Вавилонской башни, начался с бунта "младших братьев" против главенства русского языка, который, как известно, являлся средством межнационального общения. Политический суверенитет нашел свое зримое воплощение прежде всего в языковом сепаратизме. И проявлялось это в эпидемии национально-языкового пуризма: из языка коренного населения решительно изгонялись русизмы. Ареной борьбы явились вывески, наименования улиц и площадей, остановок и государственных учреждений и т.п. Не обошлось без курьезов типа сосиска-хопа (вместо сосичная). Но более всего этот процесс затронул политическую, научную, техническую и производственную терминологию. Например, в Узбекистане появилось множество терминологических переводных двуязычных словарей, содержащих грубые несоответствия и ошибки, приводящие к плачевным результатам, например: строительный термин баба был переведен на узбекский язык как хотин, то есть женщина и т.п. Причиной подобных несуразностей является незнание или забвение хорошо известного в переводческой практике и практике обучения другому языку закона несоизмеримости значений в языках, когда, например, одному слову, одному неразложимому знанию, одному языковому концепту в языке А соответствует два или более слов в языке В, причем сумма значений слов В не равна слову языка А. Не избежала "припадка" пуризма и юридическая терминология. Так, например, поначалу были предприняты попытки исключить из терминологической системы права на узбекском языке термины конституция, республика, рецидив, процесс, де-факто, де-юре и т.д. Однако специфика языка мировой юриспруденции такова, что в его основе лежат вершинные концепты, берущие свое начало в системе общечеловеческих ценностей, получивших свое выражение, в основном, в латинских и греческих корнях и оформленных впоследствии в европейских языках: презумпция невиновности, конституция, коллегиальность, рецидив, алиби и т.д. Отказ от подобных терминов, а также попытки их свободного перевода на язык, в ментальности носителей которого отсутствуют данные понятия, приводит к разрушению терминологической системы, соответствующей концептуальной модели права, выработанной мировым сообществом. Разумеется, речь не идет о тех случаях, когда сознательно избирается принципиально другая правовая система, отличная от предыдущей, например, базирующаяся на религиозных постулатах.

Активные терминотворческие процессы, происходящие в национальных языках суверенных государств Центральной Азии, придают особую актуальность проблеме терминологического двуязычия, выдвигающей задачи оптимального соответствия иноязычных терминосистем, создания двуязычных терминологических словарей различного типа, презентации терминологии в лингводидактическом аспекте с целью формирования языковой и речевой компетенции в сфере профессиональной деятельности. Безусловно, успешное решение этих проблем требует участия не только высококвалифицированных специалистов в той или иной области знания, но и привлечения терминологов, социолингвистов, психолингвистов, лексикографов и т.д.

Основным методом, использующимся в настоящее время для формирования национальных терминологических систем, является калькирование. Что же, это вполне оправдано в условиях двуязычия: калька, по выражению Б. Унбегауна, всегда подразумевает билингвизм. Однако следует учитывать, что этот терминотворческий прием лишь на первый взгляд кажется несложным и механическим. Для калькирования первостепенное значение имеет понятие внутренней формы, так как именно передача внутренней формы слова составляет суть этого приема. "Калькируя иностранный термин, мы придаем родному слову, уже существующему или нарочной для этой цели образованному, значение которого совпадает с первичным значением иностранного, вторичное (переносное, производное) значение последнего". Калькирование терминологической системы права с русского на другие, в частности тюркские языки неизбежно приводит к переносу всех ее дефектов, например, сохранение в буквальном переводе таких нелепых выражение как дача показаний, признательные показания, носильные вещи и т.п. Передается также идеологическая энергетика, которую несет в себе прежняя система. Так, в лексике уголовного законодательства на узбекском языке, как на русском языке в советский период, отсутствует термин презумпция невиновности; вместо него используются различные описательные обороты, характеризующиеся своей расплывчатостью, например: айбсизлик эхтимоли акидаси. Разумеется, описательные оборот как терминологические наименование может выступать в качестве заменителя иностранного термина, однако, следует учитывать, что при этом возможность нарушение системности терминологии, которая наиболее ярко выражается в словообразовательных связях терминов. Так, совершенно очевидно, что нет никакого смысла в замене слова рецидив описательным оборотом жиноятнинг такрорланиши, так как в узбекском языке не существует прилагательного, адекватного определению рецидивный, и следовательно все терминологические наименования с этим определением, например, рецидив жиноятчилик, неизбежно будут содержать нежелательный иностранный элемент.

Беда в том, что здравый смысл, как правило, не участвует в подобных "преобразованиях". Однако нельзя не отметить, что в политических верхах Узбекистана, не без влияния крупнейших ученых-языковедов, очень скоро поняли, к чему могут привести поспешность и непрофессионализм в осуществлении языковой реформы, и создали правительственную экспертную комиссию, в обязанности которой входит контроль за ситуацией в терминотворческой деятельности. Для пресечения "самодеятельности" в этом вопросе стали публиковаться утвержденные высшим органом власти списки терминов на узбекском языке. Так были возвращены некоторые интернациональные термины, ранее "лишенные узбекского гражданства" (конституция, университет, аэропорт и др.). Правда, властная директивность в решении языковых вопросов внушает определенные опасения, так как напоминает печально известные правительственные постановления об орфографии и правописании. Что ж, еще раз подтверждается то, что борьба политических идей находит свое выражение в войне терминологий.

Как уже отмечалось выше, существуют сложности, связанные с семантическими несоответствиями в лексике различных языков. Это касается, как правило, так называемых первообразных, непроизводных терминов, например: суд, уголовный. Перевод на узбекский язык прилагательного уголовный как жиноий, жиноят-и (жиноий жавобгарлик, жиноят кодекси, жиноий иш) не правомерен, так как в семантике узбекского прилагательного отсутствует компонент объективного значения, которые реализуется в терминологических наименованиях уголовная ответственность, уголовный кодекс, уголовное дело и т.п.

При переводе термина следует также учитывать его дефиницию. Так уголовно-правовой термин деяние включает обязательные компоненты действие и бездействие, следовательно не может быть переведен как харакат или фаолият (действие, деятельность), и тем не менее такой перевод зафиксирован в русско-узбекских юридических словарях. Так же обстоит дело и с терминов мотив, который в уголовном праве никак не может быть приравнен понятиям причина, основание, но, к сожалению, зачастую переводится на узбекский язык как сабаб или асос.

Языковед Н. В. Юшманов в статье "Европейские элементы тюркских языков СССР", написанной еще в 1931 году, характеризуя языковую политику по вопросу о заимствованиях, выделил три ее вида: 1) ксеноманию (поощрение заимствований), 2) утилитаризм (удержание всего незаменимого и полезного), 3) пуризм (замена своим). Современным терминологам, очевидно, подобает в этом вопросе быть утилитаристами: разумно и точно оценивая каждый заимствованный термин, следовать главному принципу в терминологии - принципу системности.

В чем же выражается системность? Любая совокупность предметов и явлений объективной реальности (в том числе языковых знаков) является системой, если она отвечает следующим требования: 1) состоит из элементов, которые в свою очередь при необходимости могут быть представлены как системы низшего порядка; 2) элементы системы неоднородны, т.е. отличаются друг от друга либо по форме, либо по содержанию, либо и тем, и другим вместе; 3) все элементы системы должны выполнять одну и ту же функцию; 4) между элементами системы обязателен хотя бы один вид связи, но, как правило, элементы связаны друг с другом несколькими видами связей; 5) поскольку в основе элементов системы лежит организующее понятие и они различным образом взаимосвязаны, то в совокупности они представляют собой некое целостное образование; 6) система по своему строению (структуре) может быть различна, но всегда иерархична; 7) любая система обладает признаком динамичности. Терминология может быть определена как сложная динамическая устойчивая система, элементами которой являются отобранные по определенным правилам лексические единицы какого-либо естественного языка, структура которой изоморфна структуре логических связей между понятиями специальной области знаний или деятельности, а функция состоит в том, чтобы служить знаковой (языковой) моделью этой области знаний или деятельности. В основе системности терминологии лежит классификационный принцип отношений между обозначаемыми понятиями. Соподчиненность единиц терминосистемы носит иерархический характер: один термин может представлять как видовое, так и родовое понятие. Так, термин преступление, включенный в высший иерархический ряд, по отношению к термину правонарушение является видовым; одновременно, будучи включенным в низший иерархический ряд, по отношению к терминам умышленное и неосторожное преступление является родовым. По А. А. Реформатскому, терминологическая система служит для термина терминологическим полем, в пределах которого термин точно и однозначно соответствует научному понятию. Терминополе представляет собой строгую, логически последовательную иерархию связей между терминами на основе их абсолютных семантических показателей - дефиниций, выражающих логико-понятийные отношения, существующие в данной конкретной науке или ее отрасли в определенном синхронном состоянии. Для терминологии права к числу определяющих внеязыковых факторов следует отнести не только современном состояние правоведения, но и развитость общественного правосознания, которое влияет на ментальные и эмотивные характеристики термина.

Казалось бы нет необходимости доказывать, что системный подход является принципиально важным для упорядочения уже существующей терминологии, а также в процессе терминотворчества. Тем не менее, как показывает социальная практика, приверженцы “революционных преобразований” в языке расценивают объективные законы его функционирования и развития как препоны на пути к поставленной цели. Однако, следует учитывать, что кажущаяся управляемой стихия языка не подчиняется указам и установленным срокам. То, что удалось Адаму, увы, а может быть, к счастью, не подвластно политикам.