CA&CC Press® AB

РОССИЯ И ТАДЖИКИСТАН

Мьюриэл ЭТКИН
профессор Университета им. Джорджа Вашингтона (США).

Внезапный, незапланированный распад Советского Союза вполне естественно привел к проблемам в отношениях между его государствами-приемниками. Мало какие из этих новых отношений доставляли беспокойства и хлопот больше, чем отношения между Россией и Таджикистаном. Россия, вмешавшись в 1992 году в гражданскую войну в Таджикистане, вскоре обнаружила, что оказалась втянутой в партизанский конфликт без видимой перспективы легкого избавления от него. По иронии судьбы, чисто реформистское правительство Российской Федерации встало на путь поддержки в Таджикистане тех сил, которые отражали старую советскую авторитарную ментальность. Однако оказанная неосоветским силам (Neo-Soviets-автор именно так называет режим Эмомали Рахмонова - прим. ред.) помощь в захвате власти в Душанбе в декабре 1992 года, так и не вызвала создания стабильного, жизнеспособного правительства и не решила проблем Таджикистана. Подобно тому, как это во многих случаях уже происходило в других странах, непредвиденные последствия проведения ошибочной политики вылились в обиды и оскорбления, которые как бы оправдывают продолжение этой политики. Таким образом, после окончания гражданской войны, Москва оказалась заложницей своей собственной политики, которой приходится, в силу логики своих прошлых действий, продолжать придерживаться дорогостоящего подхода к проблеме, мало работающего, как это будет показано ниже, на нормализацию ситуации в Таджикистане.
Свою активность в Таджикистане российское правительство объясняет в основном проблемами, связанными с безопасностью центральноазиатских государств и самой России. Несмотря на то, что Россия обладает таким же правом на самооборону, как и любая другая страна, ее поведение в Таджикистане ставит вопрос: в чем же заключаются национальные интересы России? Не ясно также, чем собирается стать сама постсоветская Россия - модифицированной формой Советского Союза, возрожденной Российской империей или чем-то совершенно новым. Сейчас Россия держит в Таджикистане воинский контингент, по численности превышающий тот, которым она располагала во время гражданской войны 1992 г.; к тому же Россия крепко увязла во внутренних делах этой страны, хотя Таджикистан был признан международным сообществом как суверенное, независимое государство. Этот прецедент бросает неприятную тень на отношения России с другими государствами - преемниками Советского Союза и со странами Центральной и Восточной Европы, которые были формально привязаны к Советскому Союзу условиями Варшавского договора.
Российское общественное мнение в отношении Таджикистана далеко от единодушия, так же как, впрочем, и по любому другому вопросу внутренней и внешней политики. Есть люди, принадлежащие к различным политическим элитам, которые доказывают, что России следует ограничить свое присутствие в Таджикистане. Их аргументы столь же разнообразны, как и их политические пристрастия. Одни принципиально уважают суверенитет независимого государства и не желают больше лезть со своим рецептом реформ, как это уже было в 1992 году, когда реформирование еще казалось возможным. Для других главным аргументом в споре остается проблема ущерба, который может быть нанесен России вследствие ее широкомасштабного вмешательства в дела Таджикистана, в качестве вариантов такого ущерба приводят полное истощение ресурсов или повторение афганской катастрофы. Однако эти голоса были проигнорированы Москвой во время выработки политической линии в отношении Таджикистана. Российское руководство позволило втянуть себя в межтаджикскую борьбу за власть, а затем оказалось в ловушке собственных дорогостоящих обстоятельств.
Москва частично оправдывала свое активное вмешательство в дела Таджикистана, начиная с 1992 года, традиционными соображениями государственной безопасности, особенно перед лицом двух наиболее популярных глобальных угроз нашего времени - так называемого "исламского фундаментализма" и наркобизнеса. В этом же ряду вопросов безопасности приводился аргумент о необходимости защиты русского меньшинства в Таджикистане от дискриминации и прямого насилия.
Исламская угроза якобы исходила как от самой политической оппозиции в Таджикистане, так и с территории соседнего Афганистана. В задачу настоящей статьи не входит освещение чрезвычайно широкой темы толкования политического ислама. Достаточно только сказать, что руководящие чиновники дипломатического и военного ведомств часто оправдывали военное вмешательство в дела Таджикистана на том основании, что это было необходимо для предотвращения взрыва исламского фанатизма по всей Центральной Азии и за ее пределами (Representative of this are: Agence France Presse, August 4, 1993; Russian Press Digest, August 4, 1993; RFE/RL Daily Report, no. 26 (February 9, 1993), p. 3.). Москва вполне резонно полагала, что такого рода объяснение удовлетворит дипломатические круги, особенно в Вашингтоне, учитывая их склонность к паникерству во всем, что касается ислама. Это проявление наиболее ярко отражено в сентябре 1993 года во время проходившей на Южной лужайке Белого дома церемонии подписания главами Израиля и Организации Освобождения Палестины договора о взаимном признании. Тогда министр иностранных дел Козырев, в самый разгар своей короткой речи по поводу церемонии подписания, отклонился от основной темы и разразился обличительной тирадой по поводу ситуации на таджикско-афганской границе. Он предупредил, что вдоль этой границы "замечены силы разрушения, терроризма и экстремизма - экстремизма политического, религиоз-ного, и не только религиозного толка - которые продолжают свою деструктивную работу." ( Transcript from Federal News Service, September 13, 1993.)
Граница как угроза безопасности

Москва неоднократно выражала свою тревогу относительно ситуации, сложившейся на таджикско-афганской границе, по ряду следующих причин.
Президент Ельцин описывал ее как до опасной степени неприкрытую: "Оттуда к нам попадает оружие и наркотики, оттуда к нам добираются шпионы и еще Бог знает кто. Мы не можем с этим мириться. Мы должны уделить Таджикистану намного больше внимания" (Yeltsin news conference, Official Kremlin International News Broadcast, English transcript by Federal Information Systems Corp., January 19, 1996.). Это было оправданием вмешательства России в дела Таджикистана, часто повторявшимся как гражданскими, так и военными. Однако, она имела более широкий подтекст, касавшейся отношений с другими бывшими советскими республиками и заявленного Россией собственного права держать войска на территории любого государства-преемника (имеется в виду республика бывшего СССР, ныне ставшая членом СНГ - прим. ред.) с целью обеспечения своей национальной безопасности.
Российские представители постарались также обратить особое внимание на связь между боевиками таджикской оппозиции, бежавшими в Афганистан, и собственно афганскими силами. (Representative of this is a statement by General Piankov, Reuters, November 30, 1993.) Однако это утверждение было продиктовано не одним лишь желанием сообщить о том, что случилось, оно также стало основой полемики, вызывая в памяти горькие воспоминания о войне в Афганистане и призраки иностранной агрессии против бывшей советской территории.
Следовательно, не следует относиться к таким объяснениям как к непременно достоверным во всех их деталях. Даже тогдашний министр обороны России Павел Грачев, который слыл ястребом в вопросе о Таджикистане, заявил на пресс-конференции в сентябре 1993 года, что в вооруженных столкновениях на таджикско-афганской границе принимали участие только таджики, но никак не афганцы, а значит конец этим столкновениямдолжен быть положен путем переговоров между таджикскими противоборствующими группировками (Russian Press Digest, September 7, 1993.). Он высказал эти замечания в тот момент, когда Россия стремилась к улучшению отношений с Афганистаном. Этот пример наглядно показывает, что, независимо от истинного состояния отношений между боевиками таджикской оппозиции и различными афганскими силами, утверждение о таком взаимодействии либо поддерживались, либо отрицались Россией в соответствии с политической целесообразностью.
Проблемы на границе стали разменной монетой в ведомственном соперничестве между Федеральной пограничной службой и министерством обороны. Грачев доказывал в свое время, что функции охраны южного участка границы Таджикистана должны быть переданы армии на том основании, что пограничники доказали свою несостоятельность в деле ее защиты. Он также ратовал за отправку на границу большего количества солдат регулярной армии и военного снаряжения. В контексте этой межведомственной свары, официальным представителям обеих ведомств приходилось держать воинственную позу, дабы лишить друг друга всякого повода для обвинений в слабости.
Своих красок в политику России добавлял и афганский синдром. Хотя некоторые люди в высших кабинетах и выражали тревогу по поводу вероятности повторения для России в Таджикистане того кошмара, который Советский Союз пережил в Афганистане, другие видели в этом возможность пережить войну на фоне схожих декораций, но на этот раз - победить. Интервенция еще раз вывела российские войска на границу Афганистана, которую они время от времени переходят во время проведения ограниченных военных операций. Русские, сидящие в высоких кабинетах, обсуждали перипетии политической борьбы в Таджикистане и напряженность вдоль границы на языке и в выражениях, которые напоминали времена советской войны в Афганистане. Основная мысль сводилась к тому, что враг остался прежним, но на этот раз Россия не позволит ему себя победить (Representative of the extensive discussion of this theme are: Agence France Presse, August 4, 1993; The Reuter Library Report, February 12, 1994; Russian Federation Ministry of Foreign Affairs news briefing, Official Kremlin International News Broadcast, English transcript by Federal Information Systems Corp., August 27, 1996.).
Начиная с 1994 года российские апологеты военного вмешательства в дела Таджикистана твердят о том, что в число боевиков, участвующих в набегах с территории Афганистана, входят бойцы из всех уголков мусульманского мира и других враждебных стран. Безусловно, что подобные утверждения были призваны обосновать российское военное присутствие на таджикско-афганской границе, но то, что они объективны - это еще большой вопрос. Они остались недоказанными: демонстрация нескольких личных документов, якобы взятых у арабских боевиков, которые участвовали в пограничных рейдах, не убедила в том, что эти документы были подлинными или что их изъяли у погибших боевиков.
Некоторые из заявлений, касавшиеся положения в Таджикистане, были настолько диковинными, что породили серьезные сомнения в правдоподобности утверждений по поводу того, кто воюет на стороне оппозиции. Например, газета "Красная звезда" сообщала, что в числе нанятых оппозицией наемников были замечены снайперши-эстонки и другие жители балтийских стран (Current Digest of the Post-Soviet Press, vol. 46, no. 35 (September 28, 1994), p. 25.).
Победа движения "Талибан" в Афганистане в 1996-1997 годах побудила некоторых высокопоставленных российских чиновников усилить свои предупреждения о далеко идущих последствиях опасной ситуации на таджикско-афганской границе. К примеру, министр иностранных дел Евгений Примаков утверждал, что российские войска в Таджикистане являются единственным препятствием на пути дестабилизации положения в Центральной Азии, а затем и в России, исходящей от исламских экстремистов из Афганистана (FBIS, Daily Report. Central Eurasia, March 13, 1997.). Довольно интересно, что генерал Борис Громов, командовавший советскими войсками в Афганистане, упрекнул Москву в преувеличении угрозы, исходящей от "Талибан" в отношении Таджикистана и Узбекистана (Inter Press Service, October 9, 1996; Current Digest of the Post-Soviet Press, vol. 48, no. 40 (October 30, 1996), p. 11.). Различные российские военные чины, включая Павла Тарасенко, командующего российскими пограничными войсками в Таджикистане, заявляли, что базирующиеся в Северном Афганистане боевики таджикской оппозиции поддерживали контакты с "Талибан". Объединенная таджикская оппозиция и "Талибан" отвергли это заявление, которое не получило независимого подтверждения. Ходили также слухи, что авиации главного врага "Талибан" военного предводителя Ахмад Шаха Масуда позволялось прилетать в Южный Таджикистан за припасами и, быть может, проводить там обучение своих бойцов (Russian Press Digest, March 6, 1997; FBIS, Daily Report. Central Eurasia, March 23, 1997..). Правительство в Душанбе отрицало эту информацию, но если это на самом деле было, оно могло осуществиться лишь с согласия российских войск.
Наркобизнес

Контрабанда наркотиков через границу с Афганистаном была еще одной проблемой, которую Россия использовала для оправдания своего присутствия в Таджикистане. Этот аргумент, однако, исходил не только от военного руководства или от русских архинационалистов, скорых на обвинения "лиц южной национальности" в преступлениях и других грехах. Президент Ельцин также пытался обрисовать роль России в Таджикистане как помощь в борьбе с контрабандой наркотиков, в чем оказался солидарен с бывшим министром иностранных дел Козыревым (FBIS, Daily Report. Central Eurasia, May 26, 1993, p. 15; Agence France Presse, August 4, 1993; speech by Kozyrev in Washington, DC, English transcript by Federal News Service, April 28, 1995; Yeltsin news conference, Official Kremlin International News Broadcast, English transcript by Federal Information Systems Corp., January 19, 1996.). Это, как представляется, было искаженной картиной, имевшей лишь крохотную долю правды.
В этом регионе, в которой входят Таджикистан и соседние с ним государства, включая Афганистан, существовала давняя традиция выращивания опиумного мака и гашиша. Производство наркотиков и торговля ими существовали в Таджикистане даже тогда, когда был Советский Союз, и увеличились после того, как Советская власть рухнула. Прибыльность выращивания наркотиков, в условиях тяжелых экономических испытаний, стала дополнительным стимулом для их производства. Однако поставки наркотиков из Центральной Азии в Россию или далее, не были монополией таджиков, афганцев или кого-либо других из центральноазиатских народов. Русские и жители других государств - преемников СССР тоже участвовали как в производстве наркотиков, так и в торговле ими. Запрещенные наркотики прибывали в Россию из мест, далеких от Центральной Азии или других частей бывшего Советского Союза (B. Lecomte, "L'Empire du milieu," L'Express, March 11, 1993, p. 26; S. Coll, "Russian Crime Syndicates Moving West," Washington Post, April 2, 1994, p. 1; Ostankino Television, June 11, 1993, as rebroadcast in English on C-SPAN, June 11, 1993; press conference of Russian Federation's Ministries of Security and Internal Affairs, Official Kremlin International News Broadcast, English transcript via Federal Information Systems Corp., February 26, 1993; press briefing by the Russian Federation's Ministry of Internal Affairs, Official Kremlin International News Broadcast, English transcript via Federal Information Systems Corp., May 11, 1993; J.-T. Dahlburg, "Tracking the Russian Connection," Los Angeles Times, June 6, 1993, p. A1; Russian Press Digest, February 6, 1993.). Некоторые из таджикских группировок, выступавших за восстановление СССР, и соответствующим образом поддержанных Россией в гражданской войне, по слухам также участвовали в наркобизнесе; говорят, что это сыграло свою роль в развале альянса группировок-победителей после окончания гражданской войны (G. Tett and S. Theones, "Tajik tension splits north and south," Financial Times, May 16, 1996, p. 4..). Обвинения в наркоторговле высказывались и в адрес пограничных войск, дислоцированных в Таджикистане ( S. Gretsky, "Russia and Tajikistan," Regional Power Rivalries in the New Eurasia: Russia, Turkey, and Iran, A.Z. Rubinstein and O.M. Smolansky, eds. (Armonk, NY and London: M.E. Sharpe, 1995), p. 244; Agence France Press, April 15, 1995; M. Specter, "Highway of Drugs," New York Times, May 2, 1995, p. A1.).
Защита русских в Таджикистане

Российские официальные лица настойчиво утверждают о своем праве защищать русских, живущих в любом другом государстве-преемнике Советского Союза. Как заявил президент Ельцин на проходившей в 1994 году сессии Генеральной Ассамблеи ООН, необходимость в этом возникла из-за того, что русские вдруг обнаружили себя живущими за границей. И хотя Россия, делая это заявление, имела в виду прежде всего Таджикистан, количество живущих там русских резко сократилось в течении 1990-х годов.
Согласно переписи 1989 года, в Таджикистане проживало 388 тысяч русских. Значительная эмиграция некоренных центральноазиатов происходила задолго до 1989 года, но в последующие годы этот процесс вырос до размеров неуправляемого потока. Учитывая то обстоятельство, что перепись с тех пор не проводилась, а также и то, как мотивы заинтересованных сторон могли повлиять на приводимые цифры, нельзя с уверенностью назвать точное количество тех, кто уехал или остался. На начало 1994 года остающееся количество русскоязычных граждан (не только русских, но также и других, включая украинцев, армян и немцев) оценивалось между 70 тысячами и 127 тысячами человек. Согласно же данным российского посольства в Душанбе, каждую неделю из страны эмигрирует по 7-8 тысяч человек (L. Melchin, "Za osobuiu rol' Rossii v Tadzhikistane prikhoditsia platit' slishkom doroguiu tsenu," Izvestiia, February 12, 1994, p. 3; G. Khasanova, "V Tadzhikistane, kotoryi polnostiu zavisit ot pomoshchi Moskvy, skoro ne ostanetsia ni odnogo russkogo," Izvestiia, May 6, 1994, p. 3; Russian Press Digest, April 27, 1994; I. Rotar', "Drugie russkie," Nezavisimaia gazeta, June 2, 1993, p. 3.). К 1997 году число остающихся русских и другого русскоязычного населения, вероятно, стало существенно меньше.
Русские в Таджикистане начали задумываться о своем положении в последние годы существования Советского Союза. Их страхи усилились после того, как Таджикистан обрел независимость, а мрачные предчувствия были вызваны политическим беспорядком и поразившим страну экономическим коллапсом, т.е. проблемами, которые в равной степени беспокоили и таджиков и всех остальных. Однако важным компонентом тревог многих русских было ощущение того, что перемены могут покончить с их привилегированным положением, которое они сами рассматривали не как таковое, а как причитающееся им за все то, что они сделали для "бывшего отсталым" Таджикистана. Многие русские граждане боялись, что Таджикистан будет становиться все менее и менее похожим на часть Советского Союза и все более похожим на какое-то незнакомое место, где они будут чувствовать себя чужаками. Кроме того, они опасались создания исламского государства.
Вообще-то, оппозиция пыталась заручиться поддержкой нацменьшинств Таджикистана, особенно русских и узбеков, во время борьбы за власть в 1992 году. Даже Партия Исламского Возрождения, которую многие русские очень боялись как воплощение исламского фанатизма, стремилась заверить русских в своих добрых намерениях. Председатель партии Мухаммадшариф Химматзода воспользовался таджикским телевидением, чтобы обратиться к своим русским согражданам со следующими словами: "Мы дети одной родины. Нам нечего делить. Поэтому мы должны жить в мире, как друзья, и работать на благо нашей общей родины" (FBIS, Daily Report. Central Eurasia, June 15, 1992, p. 49.).
Как бы ни были преувеличены страхи русских, их можно было понять. Русские становились мишенью для нескольких выражений чувств обиды и актов насилия. Видный деятель оппозиции Шодмон Юсуф, глава Демократической партии Таджикистана (он возглавлял ДПТ до 1995 года - прим. ред.), разразился целой серией антирусских угроз в ответ на то, как он полагал, что русские поддержали таджикских неокоммунистов в 1992 году. В принципе это не было политикой ДПТ или оппозиции, но, тем не менее, подтвердило худшие опасения русских. А общая для таджикских националистов тема о том, что советская политика была направлена на то, чтобы хорошие рабочие места доставались русским, создавала лишний повод для тревоги русских за свое будущее и была вполне объяснимой (S. Fathullohzoda, "Iloji voqea pesh as vuqu" boyad kard, Javononi Tojikiston, October15, 1992, p. 1; FBIS, Daily Report. Central Eurasia, May 28, 1993, p. 19.).
При всем том, что убийства русских граждан и военных в начале гражданской войны естественным образом вызывали тревогу русских в Таджикистане и правительства в Москве и получили широкую огласку, все же не все из этих преступлений были продиктованы этническим или религиозным антагонизмом. Истинные мотивы многих из них установить не просто, поскольку впоследствии проявилась заинтересованность обеих сторон спекулировать на этом насилии в собственных политических целях. Однако, по крайней мере в нескольких случаях, власти все же доказывали неполитическую, уголовную природу убийств (The Reuter Library Report, January 6, 1994; ITAR-TASS, December 31, 1995.). Некоторые примеры плохого обращения с русскими и другими русскоязычными гражданами были делом рук сторонников победившего неосоветского режима, а не оппозиции (N. Pachegina, "Oni vyrvalis' iz 'raia'," Nezavisimaia gazeta, February 13, 1993, p. 3.).
Члены русской диаспоры, эмигрировавшие в Российскую Федерацию из Таджикистана или же других государств-преемников, часто сталкивались с огромными трудностями, пытаясь заново устроить свою жизнь. Об их незавидном положении говорили миграционные
организации и политические круги, критиковавшие российских чиновников за нежелание им помочь. Это обстоятельство придало противоречиям по поводу статуса перемещенных русских новую окраску. Касаясь темы перемещенных русских из государств Центральной Азии, можно лишь сказать, что она является важной проблемой, однако их анализ не входит в цели данной стати.
Москва прибегала также и к разговорам о статусе русского меньшинства в Таджикистане - с целью оправдания своей поддержки неосоветских против оппозиции и сохранения российских войск в Таджикистане после окончания гражданской войны (Russian Press Digest, August 4, 1993). Это было частью более широкой практики, когда Россия отстаивала свое право на вмешательство в дела государств-преемников от имени русских жителей. Российский министр иностранных дел делал весьма преувеличенные заявления по поводу национальных меньшинств в России и требовал, чтобы другие государства-преемники соответствовали критериям Москвы в деле обеспечения прав русского меньшинства в своих странах. В России звучали и другие голоса, которые доказывали необходимость умеренного подхода к вопросу о статусе русской диаспоры, но на определение политики они не оказывали особого влияния.
Тогдашний министр обороны России Грачев, сторонник решительных действий на постсоветском пространстве, заявлял, что Россия будет вынуждена применять силовое вмешательство в дела других государств-преемников не только тогда, когда местные конфликты создадут опасность для жизни русских, но также и тогда, когда права русских будут ущемлены. Он постоянно повторял эти слова, имея ввиду конкретно Таджикистан (FBIS, Daily Report. Central Eurasia, June 22, 1992, p. 40 and February 24, 1993.). Это было угрозой, учитывая вольное трактование Россией прав русскоязычных в государствах-преемниках, которое сводилась к неприятию любого изменения их прежнего - советского - статуса.
Подобные речи не являлись уделом одних лишь военных. По словам члена президентского совета Андроника Миграняна, Россия обязана "присутствовать" в Таджикистане, поскольку там имеется русское меньшинство ("Liniia El'tsina: kto i kak formiruet ee vo vneshnei politike," Moskovskie novosti, June 20, 1993, p. 15A.). Тот факт, что огромное большинство проживавших в Таджикистане русских эмигрировало, в московских дискуссиях в учет не принимался.
Россия призвала к тому, чтобы в Таджикистане и в других государствах региона русский язык имел тот же статус, каким он пользовался в советскую эпоху. В сущности, это означало необходимость поставить русский во главе других языков. По словам представителя министерства иностранных дел России, "меры, принимаемые для поддержания русского языка, культуры и искусства в государствах-преемниках, соответствуют интересам не только этнических русских, но также и интересам всех граждан этих государств" (Official Kremlin International News Broadcast, February 24, 1994, English transcript via Federal Information Systems Corp.). Это напоминает те времена, когда советский режим превозносил достоинства "интернационализма" для всех советских людей, хотя это имело достаточно сильную русскую окраску.
Российское военное присутствие в Таджикистане

Начиная с середины 90-х годов количество российских войск, находящихся в Таджикистане, стало даже больше, чем во время разгара гражданской войны, - во второй половине 1992 года. Президент Ельцин однажды горестно признал, что в Таджикистане российских солдат продолжают убивать и во что бы то ни стало необходимо достичь мирного урегулирования не позднее середины 1996 года. В то же время он настаивал на сохранении там российских войск на неопределенный срок с тем, чтобы защитить границу между Таджикистаном и Афганистаном. В 1997 году он подавил попытки Государственной Думы России обсудить законопроект о полном выводе российских войск из Таджикистана.
Вначале российские войска оказались в Таджикистане по той причине, что в течении 1992 года Москва приняла на себя управление теми советскими частями, которые уже находились там - 201-я мотострелковая дивизия и пограничники. Присутствие этих частей в послевоенном Таджикистане было юридически оформлено договором, подписанным между двумя странами 25 мая 1993 года в Москве, что придало их присутствию вид законности в рамках международного права. Можно усомниться, был ли сам этот акт чем-то реальным, поскольку то правительство, которое подписывало соглашение от имени Таджикистана, не было абсолютно независимым действующим лицом, а скорее стороной, полностью зависимой от экономической, политической и военной поддержки России.
Численный состав российских частей в Таджикистане приблизительно равнялся в 1996 году 6800 человек - в 201-ой мотострелковой дивизии и 16 тысяч человек - в пограничных войсках (хотя однажды командующий пограничными войсками в Таджикистане назвал общую цифру своего контингента в 25 тысяч человек.). Говорилось также, что численность русских в погранвойсках составляла всего 4 тысяч человек, в которую входили офицеры, солдаты-контрактники и минимальное количество призывников, в то время как жители Таджикистана обычно призывались рядовыми. В стране одновременно находилось неизвестное количество загадочных "легковооруженных соединений из сил особого назначения" (General A.I. Nikolaev, commander of Russia's Federal Border Service, news conference, Official Kremlin International News Broadcast, English transcript by Federal Information Systems Corp., September 21, 1995; "Border Politics," Moscow News, February 29, 1996; Agence France Presse, October 7, 1996.). Войска 201-й дивизии составили ядро так называемых Коллективных миротворческих сил СНГ по поддержанию мира в Таджикистане. Остальная их часть пришлась на небольшие контингенты из Узбекистана, Кыргызстана и Казахстана, общей численностью до 2 тысяч человек, которые были приданы российским пограничным войскам. Сроки пребывания миротворцев и пограничников постоянно продлевались и сегодня не существует какой-либо четкой даты их вывода.
Военное вмешательство России в Таджикистане было непрямым, в виде поддержки вооруженных сил неосоветского режима в Душанбе. Когда во второй половине 1992 года коалиционное правительство боролось за то, чтобы остаться у власти, Россия несколько раз отвергала его просьбы обеспечить оружием таджикскую армию, которую оно надеялось создать. После победы неосоветских сил, Россия стала поставлять оружие министерству обороны в Душанбе с целью оснащения новой армии страны. К середине 90-х годов русские, многие из которых были ветеранами войны в Афганистане, составили три четвертых офицерского состава таджикской армии (Agence France Presse, April 29, 1995.). Более того, в 1997 году Россия обязалась направить в Таджикистан на неопределенный срок 72 офицера для обучения таджикских солдат (FBIS, Central Eurasia, April 13, 1997.).
После того как к власти в Душанбе пришли неосоветские (декабрь 1992 года), российские части оказали новому режиму активную помощь в продолжавшейся борьбе с оппозицией. В первые месяцы после победы неосоветских, российские войска принимали участие в операциях по зачистке территории от сил оппозиции. Позже, когда между силами таджикского правительства и оппозиции было достигнуто соглашение о прекращении огня (сентябрь 94 года), российские войска сделали вид, что это их не касается. Произошло несколько случаев, когда российские войска принимали участие в вооруженных акциях против оппозиции. Одна из наиболее заметных из них произошла весной 1995 года. Оппозиция тогда заявила, что таджикские правительственные войска были транспортированы российскими вертолетами в Бадахшан, район, считавшийся прооппозиционным или, по крайней мере, нелояльным к душанбинскому режиму, и что российские войска задержали нескольких сторонников оппозиции и передали их в руки Душанбе. Даже генерал-полковник Валерий Патрикеев, командующий объединенными миротворческими силами СНГ в Таджикистане, истолковал действия Душанбе, направленные на наращивание своих сил в Бадахшане, как нарушение соглашения о прекращении огня, хотя он и не увидел, что особый вклад в нагнетание обстановки внесли именно российские войска.
Как бы то ни было, результатом всего стала новая вспышка военных действий. Самые интенсивные из них - с 7 по 16 апреля 1995 года - повлекли за собой ввод дополнительных российских войск, последовавшие затем налеты на базировавшихся в Афганистане бойцов оппозиции и беспорядочную бомбардировку российской авиацией северных районов Афганистана (R. Boudreaux, "Russian Copters Attack Tajik Rebels," Los Angeles Times, April 12, 1995, p. 12; Current Digest of the Post-Soviet Press, vol. 47, no. 15 (May 10, 1995), pp. 2, 5; F. Hiatt, "Yeltsin Pledges More Aid to Help Tajikistan Fight Rebels," Washington Post, April 14, 1994, p. A 25; Agence France Presse, April 22, 1995; Reuters, April 12, 1995.). По официальной российской версии, столкновения стали следствием ничем не спровоцированной агрессии боевиков оппозиции, находящихся в Афганистане. Объединенная таджикская оппозиция также сообщила, что спустя год российская авиация помогла таджикским правительственным силам во время проведения ими операции в местечке Тавильдара (на юго-востоке Таджикистана), хотя официально Россия отрицала свое участие и отвергала обвинения оппозиции.
Сохранение мира, миротворчество и мирный переговорный процесс

Российское правительство оправдывает свое вмешательство в дела Таджикистана в основном тем, что его действия способствуют достижению мира: будь-то отправка туда с миротворческой миссией своих войск или дипломатическая активность на мирных переговорах между правительством Таджикистана и Объединенной таджикской оппозицией. Хотя нельзя сказать, что выполняемая Россией роль помогает делу установления мира.
Активность российских военных не как миротворцев, а как приверженцев одной стороны, а именно стороны неосоветского правительства Таджикистана, нами уже отмечалась. Кроме того, миротворческие операции имеют больше шансов на успех лишь в тех ситуациях, когда обе стороны желают положить конец конфликту, даже если они не готовы заключить мирный договор. В таких обстоятельствах, миротворцы выполняют роль буфера между армиями, ищущими способ развести свои войска. Такая ситуация в Таджикистане до сих пор не сложилась, хотя некоторые шаги в этом направлении предпринимались в конце 1996 и начале 1997 годов.
Россия свои военные операции в Таджикистане назвала "миротворчеством", а не "поддержанием мира". Первое подразумевает активное вовлечение в процесс третьей стороны, а второе - разведение воюющих сторон, но ни первое, ни второе не означают поддержку только одной из воюющих сторон. Один многоопытный российский офицер высказал свое сомнение в пригодности российских частей в качестве миротворцев, для чего у них нет "ни опыта, ни специально обученного состава". Для разрешения конфликтов в государствах-преемниках он призвал использовать "политико-экономические методы": "Силой тут не поможешь, она опасна для нас самих" (General V. Dudnik, "Dangerous Security," Moscow News, March 14, 1993.). Однако взгляды этого генерала в Москве не разделили.
Урегулирование через переговоры между режимом Душанбе и его оппонентами является очевидным способом разрешения этого конфликта, что, в свою очередь, позволит России выпутаться из этой неприятной для нее ситуации. Однако путь к миру преграждают как естественные сложности в процессе примирения таджикских сторон после стольких лет вражды между ними, так и собственное благоволение России к душанбинскому режиму и поощрение его непримиримости.
Хотя на словах российское правительство поддержало межтаджикские мирные переговоры и призвало к невоенному разрешению конфликта, оно отказалось связывать себя с какими-либо согласованными на переговорах положениями. Россия считала, что на переговорах она выступает всего лишь в качестве наблюдателя, а не прямого участника. Это означало, что даже если миротворчество и было причиной российского военного присутствия в Таджикистане, Москва оставляет за собой право сохранять там свои войска, независимо от складывающегося положения дел в стране.
Одно время казалось, что Россия подталкивала обе стороны сесть за стол переговоров. Это стало особенно заметно к лету 1993 года, когда Кремль начал проявлять растущее беспокойство по поводу неблагоприятного резонанса, вызванного потерей своих солдат в столкновениях на границе. С тех пор российские дипломаты не раз встречались с членами оппозиции и представителями душанбинского правительства, некоторые раунды мирных переговоров даже проходили в Москве. К зиме 1996-1997 годов Россия, по-видимому, начала все более тяготиться тем, что ее войска защищают режим, который наотрез отказывается от всякой возможности урегулирования. Поэтому она принудила режим Душанбе пойти на переговоры и определенные компромиссы (FBIS, Daily Report. Central Eurasia, February 28, 1997 and March 11, 1997.).
Некоторые обозреватели считают, что российские офицеры в Таджикистане относятся к жесткой линии Душанбе на переговорах более сочувственно, нежели гражданские должностные лица в Москве (Current Digest of the Post-Soviet Press, vol. 47, no. 15 (May 10, 1995), p. 5 and vol. 48, no. 33 (September 11, 1996), p. 13.). И все же публично московские дипломаты выражали схожее отношение лишь тогда, когда хвалили правительство Душанбе за занятую им по некоторым вопросам позицию на переговорах, критикуя при этом мнение оппозиции (see the Russian Foreign Ministry's assessment of peace talks in January 1996, Official Kremlin International News Broadcast, English transcript by Federal Information Systems Corp., December 28, 1996.). Москва, казалось, определила для себя такую формулу переговорного урегулирования, когда все уступки должны были быть сделаны Объединенной таджикской оппозицией. Российское правительство также всячески стремилось предостеречь оппозицию от испытания своего терпения неуступчивостью, что было, по сути, условиями России. Москва прежде всего имела в виду две группировки оппозиции, одну из которых она нарекла "непримиримыми", и этим ярлыком удостаивала тех, кто отказывался принимать любые предложенные условия.
На президентских выборах ноября 1994 года Россия поддержала Эмомали Рахмонова, хотя его соперник - Абдумалик Абдулладжанов, по крайней мере на словах, декларировал большее стремление к достижению согласия с оппозицией. И генерал Патрикеев и командующий российскими пограничными войсками в Таджикистане генерал Анатолий Чечулин высказались за кандидатуру Рахмонова (V. Gubarev, "Instability in Tajikistan," The Moscow Times, November 17, 1994.). Россия выделила Таджикистану 15 миллиардов рублей буквально за несколько недель до выборов. Это позволило правительству в Душанбе выплатить заработную плату, которую люди не видели месяцами, что лишило Абдулладжанова одного из основных его козырей в критике режима Рахмонова (I. MacWilliam, "Ex-Communist Declared Victor in Disputed Tajik Race," Los Angeles Times, November 8, 1994.). Когда Рахмонов победил, российский министр иностранных дел Козырев назвал итоги выборов великолепными, заявив также, что это стало свидетельством того, что "так называемая непримиримая оппозиция имеет в Таджикистане очень узкую социальную базу". В результате, согласно этой версии министра, демократизация и мирный процесс должны были резко продвинуться (Press briefing by Russian Federation's Ministry of Foreign Affairs, Official Kremlin International News Broadcast, November 10, 1994, English transcript by Federal Information Systems Corp.), хотя опыт последующих лет показал, что это было всего лишь пожеланием. Министерство иностранных дел выступило с аналогичной оценкой одинаково подтасованных парламентских выборов в феврале 1995 года (Official Kremlin International News Broadcast, March 1, 1995, English transcript by Federal Information Systems Corp.). Москва тогда твердо считала, что Абдулладжанов и его союзники, организовавшие оппозиционное душанбинскому режиму Блок "Национальное возрождение", ничего из себя не представляли, поэтому им и не позволили участвовать в проходивших в начале 1997 года мирных переговорах, когда до прорыва, казалось, было рукой подать. В то же время и Казахстан и Узбекистан, присутствовавшие на переговорах, как и Россия, в качестве наблюдателей, стали критиковать Душанбе за нежелание идти на компромиссы и срыв переговоров.
В нескольких случаях Москва демонстрировала свою благосклонность к неосоветским в Таджикистане, арестовывая находящихся на своей территории таджиков, не ладивших с душанбинским режимом. Наиболее показательный случай произошел в апреле 1997 года, когда московская милиция выдала ордер на арест одиннадцати сторонников оппозиции, обвиненных Душанбе в совершении убийств, что, впрочем, полностью отрицается ОТО.
Независимо от того, были ли виновны эти люди или нет, их арест, произошедший вскоре после начала нового раунда мирных переговоров, был нацелен на создание новых проблем в переговорном процессе. Как и следовало ожидать, ОТО прервал переговоры на несколько недель. Еще ранее московская милиция задерживала людей, которые абсолютно не могли претендовать на роль террористов, будучи журналистами и политическими деятелями, и чья вина заключалась в политическом несогласии с теми, кто находится у власти в Душанбе (Reuters, July 25, 1996; O. Panfilov, "Prison House of Peoples," Moscow Times, March 6, 1997.).
Россия в поисках международной поддержки своей роли в Таджикистане

Россия настойчиво стремится получить признание своего военного присутствия в Таджикистане в качестве вклада в дело международной безопасности (Representative of this is Russian Press Digest, August 4, 1993.). Она искала одобрения ООН и ОБСЕ, но такового не получила. Одновременно она попыталась получить финансовую и материальную поддержку за проводимые операции в Таджикистане, что также завершилось безрезультатно. Вместе с тем Москва ни разу не обращался с просьбой об отправке иностранных воинских контингентов, поскольку в соответствии с российскими доводами только Россия способна, как никто другой, заниматься миротворчеством на территории бывших советских республик (FBIS, Daily Report. Central Eurasia, June 3, 1993, p. 18; Russian Press Digest, August 4, 1993; Agence France Presse, in English, March 16, and March 22, 1994; news conference by Andrei Kozyrev, Official Kremlin International News Broadcast, English transcript via Federal Information Systems Corp., February 9, 1994; S. Erlanger, "In Ex-Soviet Lands, Russian Army Can Be a Protector or an Occupier," The New York Times, November 30, 1993.). Другими словами, Россия стремилась переложить некоторую часть бремени своего вмешательства на плечи международных организаций, в то же время отказываясь принять обычные для такого рода операций стандарты и правила управления.
Россия и призраки Российской империи и Советского Союза

На фундаментальном уровне российская политика в отношении Таджикистана еще раз свидетельствует о существовании серьезных трудностей в определении сущности постсоветской России.
Советский дух имеет сильную русскую окраску, хотя это не одно и то же. Царская империя различала, а иногда и смазывала различия лояльности к династии и государству, с одной стороны, и русской этнической идентичностью, с другой. Советская эра умертвила в своих гражданах восприятие империи как чего-то плохого, приписывая российской империалистической экспансии позитивную роль в поднятии "бывших отсталых" народов южного пояса на более высшую ступень социального развития, и наконец, убедив в благотворном значении Октябрьской революции и Советской власти. Это имперское мышление сказалось на том, как постсоветские русские воспринимали свои отношения с нерусскими из бывшего Советского Союза, сузив концептуальные рамки общеполитической дискуссии.
До некоторой степени, Россия казалось рассматривала свое вмешательство в дела Таджикистана как восстановление своего патронажа над подчиненной территорией, что говорило о трудности для Москвы принять концепцию равноправного партнерства между суверенными государствами-преемниками Советского Союза. Некоторые заявления, которые более всего вызывали в сознании образы воссозданного Советского государства (или даже Российской империи), были сделаны в связи с военным присутствием России в Таджикистане, в частности вдоль такджикско-афганской границы. Президент Ельцин охарактеризовал эту границу, как "в действительности, границу России, а не Таджикистана" (The Reuter Library Report, July 27, 1993; Current Digest of the Post-Soviet Press, vol. 48, no. 40 (October 30, 1996), p. 9.). Недавно уволенный министр обороны Игорь Родионов назвал оборону таджикско-афганской границы как нечто, имеющее отношение исключительно к России, отмахнувшись от необходимости посылки туда воинских контингентов Узбекистана, Киргизии и Казахстана (Russian Press Digest, October 31, 1996.). Бывший министр иностранных дел Козырев утверждал, что "у России есть исторический долг - защищать эту границу". Россия, по его словам, не искала этой ответственности, но уклоняться от своего "особого долга" было бы позором (Agence France Presse, March 16, 1994.). Согласно Козыреву, бывшие советские республики представляли собой места, где Россия "веками" имела "жизненные интересы". Вполне понятна попытка признания некоей законной силой нынешнее вмешательство путем исторического обоснования и увязывания с царской империей, хотя, на самом деле, Россия не была "веками" вовлечена в дела Таджикистана - по крайней мере, до второй половины девятнадцатого века. Исходя из этих ссылок на жизненные интересы, получалось, что если военному присутствию России в Таджикистане был бы положен конец, то неизбежным следствием этого стало бы заполнение этого пространства силами, враждебными России.
Порой риторика российских должностных лиц создавала впечатление, что они думали точно также, как их советские предшественники. К примеру, российский министр по делам СНГ Аман Тулеев, отстаивая необходимость завершения строительства огромной плотины Рогунской гидроэлектростанции в южном Таджикистане, подчеркнул помимо прочего, что "Россия в этом заинтересована, поскольку мы уже вложили в данный проект миллиарды рублей" (Tuleev news conference, Official Kremlin International News Broadcast, English transcript via Federal Information Systems Corp., February 14, 1997.). Однако, упомянутое "мы" не относится к Российской Федерации, которая, как заметил Тулеев, не была вовлечена в Рогунский проект, а касается Советского Союза, при котором началось это строительство.
Вмешательство России в дела Таджикистана повлияло на отношения России с другими государствами-преемниками. С 1994 года администрация Ельцина пытается установить более тесные отношения между членами СНГ, претендуя при этом на роль их лидера. Еще до главного шага в сторону реинтеграции Белоруссии и России в 1997 году переживший гражданскую войну Таджикистан оказался чрезвычайно зависимым от России, в результате чего потерял свой суверенитет.
Неосоветский режим, осведомленный о своей уязвимости по прошествии пяти лет после прихода к власти, постоянно заявляет о важности тесных отношении с Россией. В поисках дальнейшей поддержки со стороны России, он умело игрет на озабоченности Москвы по поводу исходившей из-за афганской границы угрозы подрыва безопасности и отвечает поддержкой позиции России в делах СНГ. В 1997 году, когда лидеры нескольких государств-преемников настороженно отнеслись к настойчивости России в деле сближения отношений внутри СНГ, пресс-секретарь президента Рахмонова не выразил в отношении этого никакой озабоченности, а лишь сказал, что страны СНГ действительно стремятся к "интеграции". Премьер-министр Яхъе Азимов очень лестно отозвался о союзе России и Белоруссии (FBIS, Daily Report. Central Eurasia, March 26 and 30 1997.). А российский министр Тулеев по окончании своего визита в Таджикистан в феврале 1997 года заявил, что тамошние люди выступают за Союз даже больше, чем жители Белоруссии. Он также добавил, что "99 процентов выступают не просто за интеграцию, а за восстановление Союза", хотя не пояснил, откуда он это взял (Tuleev news conference, Official Kremlin International News Broadcast, English transcript via Federal Information Systems Corp., February 14, 1997.).
Другие государства-преемники, среди которых есть и такие столь разные как Украина и Узбекистан, выразили свою тревогу по поводу расширения военного присутствия России в Таджикистане (For example, Inter Press Service, October 17, 1995; Press conferences by B.N. Yeltsin and I.M. Korotchenia, executive secretary of the CIS, Official Kremlin International News Broadcast, English transcripts by Federal Information Systems Corp., January 17, 1996.), но режим Душанбе приветстует присутствие российских войск на своей земле.
Постсоветский Таджикистан зависит от России и испытывает ее влияние на разные сферы своей жизни. Россия обладает значительным контролем над бюджетом Таджикистана и финансирует его на 70%, что даже больше той доли, которую Кремль выделял в советские времена (S. LeVine, "Tajikistan swaps Soviet roubles for Russian ones," Financial Times, January 7, 1994, p. 4; Erlanger, "In Ex-Soviet Lands, Russian Army Can Be a Protector or an Occupier," The New York Times, November 30, 1993.). То, как прежний министр иностранных дел Козырев отрицал сообщения о том, что Россия прикомандировала к душанбинскому режиму своих советников, лишь подтверждает этот факт. По словам Козырева, там не было никаких советников, а была только "группа экспертов при посольстве России в Таджикистане" (News conference by Kozyrev, Official Kremlin International News Broadcast, September 14, 1993, English transcript via Federal Information Systems Corp.). После победы неосоветских, министром внутренних дел Таджикистана стал русский генерал-майор Геннадий Блинов (генерал Блинов был первым заместителем министра в то время, когда министерство возглавлял ранее дважды судимый рэкетир Якуб Салимов - прим. ред.), министром обороны был назначен Александр Шишлянников. Как уже говорилось выше, российские офицеры служили в таджикском министерстве обороны и командовали соединениями таджикской армии. С 1996 года первым заместителем премьер-министра Таджикистана остается русский - Юрий Поносов, переехавший в республику поколение назад и занимавший различные партийные и государственные посты.
При всем том, что режим Душанбе был чрезмерен в выражении собственных пророссийских чувств, Объединенная таджикская оппозиция не обязательно носила в своей политике антирусский характер. В тот момент, когда казалось, что мирный процесс сдвинулся с мертвой точки, глава делегации ОТО ходжи Акбар Тураджонзода высоко оценил вклад России в этот успех и предрек ей роль одной из стран, которая могла бы стать гарантом соглашения. Это свидетельствует о его надежде, в частности, на то, что Россия принудит душанбинский режим к соблюдению условий договора (FBIS, Daily Report. Central Eurasia, March 9 and 11, 1997 and April 3, 1997.).
Заключение

Преувеличенные страхи относительно угроз национальной безопасности, вкупе с полной неясностью о том, чем станет постсоветская Россия, побудили российское руководство к проведению активной интервенционистской политики в Таджикистане. Сработал двойной стандарт: поиск путей ухода от советской системы был позволителен русским,но не таджикам, для которых насаждавшаяся железной рукой стабильность оставалась высшей добродетелью. Несмотря на то, что Москва объясняла причины своего вмешательства в Таджикистан интересами мира и безопасности, на практике она поддерживала в Таджикистане те силы, которые сохранили старую советскую авторитарную ментальность. Теперь, когда этот подход оставался основополагающим на протяжении нескольких лет, можно спросить: а действительно ли он служит интересам новой России, не говоря уже о Таджикистане? Решительная поддержка Москвой режима в Душанбе, который нарушал собственные законы, хватая и расправляясь с политическими оппонентами, фальсифицировал выборы и отказался от проведения сколько-нибудь разумных экономических реформ, пятном легла на российское правительство.
Дорогостоящее сотрудничество с неосоветским режимом Таджикистана не только опустошает ресурсы России, столь остро необходимые ей для собственных внутренних нужд, но и никак не способствуют делу реформ в России. Более того, доводы, которые Россия приводила с целью оправдания своей интервенции - право посылать в Таджикистан войска и оказывать политическое давление, потому что там живут русские, ссылки на то, что безопасность России потребовала использование вооруженных сил для защиты границы бывшего Советского Союза, наконец, необходимость противодействовать внешним разрушительным силам - стали зловещими предвестниками политики России в отношении других государств-преемников.