CA&CC Press® AB

КУЛЬТУРНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ ОДНОГО КОНФЛИКТА

(Взгляд изнутри на трагедию Таджикистана)

Акбар ТУРСУНЗОД
действительный член Академии наук Таджикистана

Время слепых привязанностей миновало.
Ныне нашей Родине мы прежде всего обязаны истиной.
Петр Чаадаев

Таджикская пословица гласит, что собака может укусить нищего, даже если он сидит на верблюде. Эта народная мудрость в полной мере относится и к исторически сложившейся судьбе самих таджиков как этноса, пережившего за последнее тысячелетие переполненную трагизмом историю. Вот и теперь, когда они наконец получили долгожданную политическую независимость, судьба вновь испытывает их на историческую выживаемость...
Таджикистан...

До 1924 года этого названия не найти было ни на одной географической ни, тем паче, на политической карте мира. А до начала 90-х годов многие на свете не знали о том, что за страна "Таджикистан" и что это за народ - "таджики". В представлении же тех, кто знал, Таджикистан казался не только самой отсталой республикой бывшего СССР, но и его чересчур смиренной и забытой национальной окраиной. Но вот первый гром среди ясного неба - февральские события 1990 года. А митинговый марафон 1992 года быстро перерос в фазу насилия - осенью того же года на юге страны началась полномасштабная гражданская война. И поскольку движущей силой межтаджикского вооруженного конфликта выступали политизированные исламистские группировки, иные, не в меру активные борцы против "фундаментализма" (правда, только его исламской разновидности!) стали поговаривать о вхождении Республики Таджикистан в так называемую Дугу Кризиса, простирающуюся от Балкан до Южной Азии.
Так новорожденная страна, еще не почувствовавшая под собой твердую почву национальной независимости, стала превращаться в заметную геополитическую реальность.
В результате военных столкновений, сопровождавшихся углублением политического раскола и ростом межрегионального напряжения, в стране еще более обострился социально-экономический кризис, начавшийся до гражданской войны. Более того, отныне израненное общество не только испытывает крайнюю материальную нужду, но и, потеряв привычные ценностные ориентации, подвергается небывалой духовной эрозии. Критичность сложившейся к настоящему времени общественно-политической, религиозной, культурной и научно-образовательной ситуации в Таджикистане состоит в том, что страна оказалась на грани потери того, что было уже достигнуто ею в рамках советской программы модернизации Средней Азии, ценою очень больших материальных и духовных потерь.
Что же произошло и происходит в Таджикистане на самом деле? Что случилось с таджиками, исторически прославившими себя не только интеллектуальными достижениями мирового масштаба и значения, но и традиционным миролюбием и сакрализованной гуманностью? Почему именно Таджикистан стал эпицентром религиозно-политического взрыва в постсоветской Центральной Aзии?
Каковы перспективы национального примирения и национальной консолидации в стране в ближайшем будущем? Что могли бы сделать истинные друзья и добрые соседи - мусульманский Восток и христианский Запад, чтобы способствовать становлению независимой Республики Таджикистан в качестве демократического государства современного типа?
Гражданская война - кульминация внутринационального конфликта, клубок групповых, субэтнических, региональных и геополитических интересов, выкристаллизовавшихся в кровавую бойню. Но, как таковая, она не исчерпывает собой всю полноту конфликтной ситуации в стране; вооруженная борьба, как правило, не только не устраняет причины конфликта, не только не решает порождавшие его и порожденные им проблемы, а, напротив, усугубляет их. Ибо при любом исходе гражданской войны есть только побежденный, каковым оказывается вся нация - в данном случае недоразвитая социальная система, еще не имеющая налаженных механизмы внутренней самоорганизации или еще находящаяся только на пути формирования своей социоиммунной инженерии. Конфликт же - явление более широкое и многоплановое, со множеством истоков и исходов.
Так, во внутритаджикском конфликте замешана не одна только политика или экономика в отдельности, или же их комбинация; тут и религия, и культура, и даже психология. Поэтому аналитики, ограничивающиеся рассмотрением лишь социально-политических реалий современного Таджикистана, остаются на поверхности явления, описывая лишь внешнюю канву событий. В самом деле, многие из них верно подметили, что в межтаджикском конфликте, как и в других аналогичных социально-групповых противостояниях с трагическим исходом, движущая сила - борьба за власть. "Ислам", "Демократия", "Коммунизм" - суть символические ширмы, за которыми идет кровавая схватка новоформирующихся региональных политических и околополитических (зачастую криминальных) элит за приобретение командных позиций в центральной власти.
Да, корень зла в этом. Однако мало указать на корни, куда важнее добраться до тех первоисточников, которые питают эти корни. На этом, более глубоком уровне залегания, мы имеем дело уже не с политическими или экономическими причинами, а культурно-историческими и социально-психологическими факторами.
Как известно, становление марксистской общественной теории началось с констатации элементарной предпосылки всякой человеческой истории - факта существования живых человеческих индивидов. А у этих социальных существ определенная телесная организация, обусловливающая их отношение ко всему остальному. В этом свете первое, на что обратили внимание Маркс и Энгельс - это то, что люди, прежде чем думать или заняться творчеством, должны есть и пить, одеваться и иметь крышу над головой. Верно, пустой мешок не может стоять. Но ведь есть и другая, не менее очевидная народная мудрость: не хлебом единым жив человек! Признание же этого эмпирического факта указывает на новые направления теоретического поиска.
Однако долгое время, пока научно-философское творчество в Стране Советов находилось под бдительным полицейским оком марксистско-ленинской идеологии, духовно-эмоциональный пласт человеческой деятельности, особенно деятельности политической, оставался за семью замками. А политически порабощенной философии и общественной науке было велено ограничиться социально-экономическими сюжетами и не лезть в темные, лишенные конкретного материального содержания иррациональные сферы, в частности - не копаться в субъективных мотивациях тех или иных поступков людей, вовлеченных в объективные общественные процессы. Душа, подсознание, инстинкты, даже интуиция живых людей из плоти и крови с их индивидуальными характерами и страстями, личными интересами и потребностями, страхами и надеждами, предубеждениями и стереотипами были объявлены областью ложного психологизма и идеалистических спекуляций. Правда, однажды Ленин в порыве полемики неожиданно для себя признался, что человеческое искание истины не бывает без эмоций, но дело не дошло до признания влияния условий познания (не только идеологических, но и социокультурных и индивидуально-психологических) на само познание, объявленное объективным, не зависящим никоим образом от мыслящего субъекта.
Постсоветские социологи, кажется теперь, в XX веке, осознали, что движущей силой общественного развития вступает не экономика или социальные институты, а культура. Они уже критикуют со страниц новой "Правды" ортодоксальный марксизм за недооценку духовного содержания человеческого социума. У меня, однако, сложилось впечатление, что леворадикальные революционеры ленинского поколения ведущую роль культуры отрицали только в теории. В своей реальной же политической практике они руководствовались прямо противоположным. Во всяком случае, в Средней Азии советское строительство началось с систематического и основательного разрушения инфраструктуры местной культуры и физического уничтожения живых носителей ее традиций. И далеко не случайно, что первой и основной мишенью этого сокрушительного удара стала старописьменная культура края.
II

Таджикистан позже всех в Центральной Азии приступил к советскому строительству, ведь гражданская война на юге молодой республики продолжалась чуть ли не до середины 30-х годов. Главное, однако, не это. Главное другое: таджикам опять пришлось начать новую жизнь почти с нуля. Чтобы объяснить причину столь крутого поворота течения, необходимо совершить небольшой экскурс в суровую среднеазиатскую историю.
Историческую живучесть таджикского народа с научным удивлением констатировали многие знатоки трагического прошлого Средней Азии - края, превратившегося в арену постоянных набегов кочевых племен начиная с шестого века христианской эры. Однако мало кто задумывался над первопричиной этой самой живучести. Конечно, тот факт, что оседлый народ Мавераннахра, несмотря на все превратности своей исторической судьбы, не потерял свою этнокультурную идентичность и дожил до наших времен как самобытная человеческая община, не может быть случайным. За этим уникальным историческим явлением лежит огромная созидательная работа традиционной культуры и цивилизации, соединяющей тонкими, но крепкими нитями отчужденные и отчуждающиеся части географически, экономически, политически и даже хронологически разделенного народа в одно духовно-психическое целое.
Центрами же исторической кристаллизации таджикского национального духа были Самарканд и Бухара, Балх и Герат, Мерв и Худжанд. Именно в этих древних городах формировались культурные и религиозные традиции таджикского народа, складывался характер его как самобытного этноса. Периферийные же сородичи ехали туда не просто учиться, наниматься на сезонные работы или торговать, таджиками в собственном этнокультурном смысле становились именно там, приобщаясь к городскому быту. С его утонченным, освященным ярким светом многовекового нравственного опыта этикетом (одоб), погружаясь в духовно-этические глубины жизни горожан, внешне скованной сакральными традициями, но внутренне устремленной к реактивным обновлениям.
Однако в 20-е годы вся эта исторически сложившаяся живая система автохтонных социокультурных связей н отношений, спаянная иерархией традиционных ценностей, была внезапно разрушена. Что же произошло?
Произошло же событие, круто изменившее историческую судьбу таджиков; нечто из рода тех загадочных феноменов, которые Гегелем философски обозначены как порождения "хитрости разума"! В итоге так называемого "национально-территориального размежевания", осуществленного в 1924 году в полном соответствии с духом стародавней политики "divide et imperа", таджикам не досталось ни одного города! Правда, пять лет спустя эта грубейшая криминально-политическая ошибка была частично исправлена: Таджикистан был преобразован в союзную республику и ему был "великодушно возвращен" Худжанд вместе с небольшим куском Ферганской долины (нынешняя Ленинабадская область). Однако на этнополитической карте Советской Средней Азии, составленной на скорую руку новоявленными Кремлевскими политтопографами, существенных изменений не произошло; за пределами новообразованной Таджикской Советской Социалистической Республики остались три четвертых от общего числа коренного персоязычного населения Центральной Азии! Более того, сотни тысяч среднеазиатцев, спасаясь от начавшейся вскоре гражданской войны, "красного террора", нарастающего социально-психологического стресса, вызванного страхом за свою жизнь и ожиданием худшего, покинули родные очаги. Так, по подсчетам таджикского историка Камола Абдуллоева, число таджиков, эмигрировавших в соседний Афганистан, достигло 25% общего количества населения или 33% всех семей.
Все это вызвало резкое ослабление социальной базы становящейся новой советской республики - ее человеческого потенциала. Ведь большинство этих людей - насильственно отторгнутых от своих кровных сородичей и вынужденных покинуть свою родину - составляло наиболее просвещенную, социально развитую, религиозно и политически активную часть таджиков. А если вдобавок учесть, что на оставшуюся немногочисленную и неприхотливую духовно-интеллектуальную элиту вскоре обрушилась поднявшаяся на российских равнинах девятибалльная волна репрессий - общесоюзная политическая охота на "буржуазных националистов", "местных шовинистов", "врагов народа" и т. д., и т. п., сопровождавшаяся массовыми убийствами, ссылками, материальными лишениями и моральными пытками, не говоря уже о кострах старых рукописных книг и варварских разрушениях очагов традиционной культуры (мечети и медресе), то можно себе представить степень последовавшего за этим ослабления, а местами и угасания культурородных сил новоформирующейся "Таджикской Советской Социалистической Нации"!
Советское переустройство общества коснулось и самих основ традиционного образа жизни таджикского народа, что существенно изменило общую перспективу его национального развития: таджики, будучи лишены основных центров своего исторического и духовного бытия, из народа преимущественно городского, каковыми они были на протяжении многих веков, стали превращаться в сельчан. Ведь в результате преступной затеи Сталина и его среднеазиатских присных (включая и "представителей" таджиков) с "национально-территориальным размежеванием", была образована республика, 93% территории которой составляют горы, а доля ее сельского населения превышала 75%! Это привело к искусственному разделению, а в будущем - и взаимному отчуждению двух взаимодополняющих частей одного этноса - долинных и горных таджиков; была разрушена исторически сложившаяся и функционировавшаяся столетиями единая система духовного кровообращения, связывающая их в этнокультурную целостность.
Все это - вовсе не вопросы географии и демографии. Речь идет о более принципиальном и судьбоносном: в конечном итоге изменился сам культурноантропо-логический тип таджикского этноса. В этом же общецивилизационном контексте следует оценивать и последующую советскую политику спешной урбанизации вчерашних сельских жителей путем объединения близлежащих кишлаков в районы и последующего "досрочного" превращения последних в города. Характерно, что она сопровождалась созданием привилегированных и изолированных от остального социального ландшафта республики квазигородов для русскоязычного анклава, что еще больше усугубило и без того напряженную культурно-демографическую ситуацию в Таджикистане.
Типичным продуктом политики урбанизации по-советски является столичный город Душанбе. Он был создан русскими на базе трех небольших сел. За годы коммунистической власти, конечно, Душанбе вырос, но опять-таки за счет других окрестных кишлаков, а в итоге он так и не дорос до подлинного центра политической, национальной и культурной консолидации таджикского народа: поэты, видать, явно поспешили с воспеванием Душанбе как "Бухоро-и Нав" ("Новая Бухара").
В этом отношении характерно, что криминально-политические взрывы произошли именно в Душанбе, а также Кургантеппе (Курган-Тюбе, прим. ред.) и Турсунзаде, которые, как и столица, демографически и экономически выросли на базе недавних деревень, и не успели органически вписаться в структуру социокультурной среды. Именно в этих "образцово-показательных" городах, где искусственно подталкивались процессы советизации и маргинализации
(именуемых на казенно-идеологическом языке интернационализацией), накапливалась сейсмическая энергия межэтнического, межкультурного и межрегионального напряжения, которая и привела в конце концов к вакханалии гражданской войны. Кстати, по наблюдениям американских социологов, яростные протесты, сопряженные с насилием, характерны именно для жителей крупных сел и малых городов, тогда как типично городские выступления, как правило, протекают относительно мирно, без особых криминальных эксцессов.
III

Нельзя не восхищаться грандиозным философским планом спасения всего человечества, разработанным Марксом и его российскими последователями, пусть утопическим по научной сути и дезориентирующим по историческим последствиям. Однако, обратившись к теоретическим истокам марксизма, мы с удивлением обнаруживаем, что классики интересовались вовсе не судьбой человека, имели дело не с реальными людьми и даже не с народами, а народными массами. Это вовсе не игра слов: за этими лингвистическими нюансами - философски обоснованная и глубоко осознанная мировоззренческая позиция яркой манихейской окраски.
Всякая теория, и естественнонаучная, и социальная, оперирует не реальными объектами, а идеальными предметами, воссозданными ее собственными логическими средствами. "Масса" - одна из таких теоретических конструкций и в самом научном акте ее создания нет ничего философски крамольного. О другом я веду речь: о том, что в гносеологическом окружении марксистской теории произошла явная методологическая аберрация: она была прямо отождествлена со своим прототипом - народом. Вот почему конечный теоретический вывод марксизма "народные массы - творцы истории" резанул утонченный философский слух многих знатоков человеческой истории. Дело в том, что масса, будь она природного или социального свойства, как таковая, мертва, она - что песок в пустыне. Так, анонимная людская масса, будучи безличностной, а, стало быть, и лишенной самосознания, не приходит в движение сама собой, тем более не может быть движущей силой.
На это первыми обратили внимание социальные психологи, хорошо знакомые с поведением людской массы и массового индивида. Так, Зигмунд Фрейд, размышляя на полях книги французского обществоведа Ле Бона, особо выделил явление внушения в массе, равное феномену гипнотического влияния. В последнем же центральное место занимает фигура гипнотизера. Речь идет, конечно, о тех, кого считают вождями масс, или которые претендуют быть оными. Кто же они такие?
Классический марксизм не избегал вопроса о роли личности в истории, но решал его в полном соответствии со своей доктриной жесткой социальной детерминации всего и вся. Народные массы приводятся в движение их теоретически вооруженными вождями, отвечали знатоки коммунизма, но сами вожди являются всего лишь выразителями насущных общественных нужд. Последние же, фигурально выражаясь, суть удобоваримый концентрат внутреннего зова истории, выступающего в марксистском представлении в роли всеопределяющего и всенаправляющего демиурга гегелевской закваски. Такой ответ не случаен в общем контексте марксистского подхода к проблеме человека, рассматриваемого его адептами не более, как совокупность общественных отношений. Для классического марксизма (во всяком случае его плехановско-ленинской версии), при всех многократных оговорках его доктринерских защитников, человеческая личность лишена индивидуально-творческого начала; даже самому гениальному человеку суждено навсегда оставаться пленником своего времени (правда, к самим создателям этой теории данный вывод вроде бы не распространялся). Так что Николай Бердяев был прав, когда утверждал, что Маркс довел гуманизм до окончательного отрицания человека.
Более поздние европейские мыслители, принадлежащие к принципиально иным мировоззренческо-философским направлениям, подвергнув проблему человека развернутому и глубокому анализу, выяснили, что предложенный марксистами ответ фактически ничего не объясняет. На самом деле произведена простая концептуальная инверсия: старую философскую проблему превратили в новую социологическую загадку.
Артур Шопенгауэр, Фридрих Ницше, Хосе Ортега-и-Гассет, Карл Ясперс и другие безуспешно пытались теоретически вернуть массу на задний план социальной сцены, где она находилась до начала нынешнего века. Как бы философски предчувствуя грядущие социальные потрясения с участием распаленнных пролетарских масс, они противопоставили им "избранное меньшинство". Речь идет не о пресловутом делении людей на "высших" и "низших" (классы, касты, сословии), а о выделении их особой категории или типа - аристократов духа, для которых есть вещи поважнее, чем материальные нужды или личные интересы, - тех подлинных сподвижников, кто строг и требователен к самому себе, берет на себя общественный труд и гражданский долг, В частности, Ортега-и-Гассет с ужасом представлял себе историческую ситуацию, когда дирижеры и ведущие солисты уже ушли со сцены, а оставшийся хор устремляется к рампе. Называя это гипотетическое социальное брожение "восстанием масс", он со всей мощью философского аргумента предупреждал о катастрофических последствиях вытеснения "избранного меньшинства" массой, разбуженной и спровоцированной своекорыстными вожаками толпы.
Европейских философов начала текущего века особенно беспокоила историческая перспектива превращения народа в массу. Они как в воду глядели: очень скоро европейская же арена истории превратилось в полигон социальной перековки именно такого рода, причем результаты превзошли все ожидания. Иным великим мастерам политической риторики и опытным манипуляторам психологии толпы относительно легко удавалось превратить часть народа в массу, а затем демагогически выдать эту часть за целое - весь народ, который, однако, во множестве своем был вынужден безмолвствовать.
Самое поразительное в этой трагической истории то, что сиюминутным политическим искушениям поддались не какие-нибудь там "отсталые азиаты", не доросшие до уровня современной нации, а самые, что ни на есть, передовые по всем параметрам национального развития европейские народы! (Согласно панлогической онтологии чересчур самоуверенного Гегеля, именно немецкая государственность его времени - Прусская монархия! - замыкала диалектический цикл всемирно-исторического отрицания отрицания. И олицетворяла собой наивысшее политическое воплощение Мирового Духа!). Это обстоятельство настолько разочаровало послевоенного Ясперса, что он в порыве национальной самокритики обвинил в случившемся (в господстве нацистского кошмара) не отдельных лиц (Гитлера и его политическую шайку) и политические партии (в первую очередь национал социалистическое движение, а также Социал-демократическую партию), или определенные круги (скажем, военно-промышленный комплекс Пруссии), или даже не весь господствующий класс (буржуазию), а всю немецкую нацию!
Правда, двадцатое столетие знает и примеры принципиально иного социального поведения, достойные подражания. Так, Махатма Ганди, вождь индийского народа, добился своих далеко идущих политических целей, опираясь исключительно на "философию ненасилия" (своими идейными истоками она восходит к суфизму - влиятельному религиозно-философскому течению мусульманского Востока, весьма популярного среди классиков персидско-таджикской поэзии). Однако это тот довольно редкий исторический случай, когда не только борющаяся за свою свободу страна (Индия), но и страна, отстаивающая свои колониальные интересы (Англия), оказались на высоте моральных требований своей высокоразвитой цивилизации.
IV

В наше время феномен толпы в ее отношении к власти стал предметом глубоких размышлений социальных психологов, социологов, культурологов и религиоведов. Результаты научного анализа специалистов стали достоянием широкой публики. Достаточно сказать, что один из выдающихся исследователей массовой психологии Элиас Канетти был увенчан Нобелевской премией по литературе (1981). Опираясь на свой скромный опыт общения с руководителями и участниками народных выступлений, предшествовавших гражданской войне в Таджикистане, хотел бы немного порассуждать о движущих силах и внутренней динамике срежиссированных массовых волнений.
У таджикского варианта "восстания масс" были свои специфические особенности, которым трудно найти аналоги в новейшей истории посткоммунистического мира. Митинговое давление сначала части народа на центральную власть, а затем и взаимное противостояние двух частей самого народа на одной улице, приобрело затяжной характер; политическое брожение шло денно и нощно на протяжении нескольких месяцев, и, если бы не своевременное вмешательство посредников - сначала интеллектуалов, а затем военных - побуждавших обе стороны пойти на политический компромисс, думаю, гражданская война началась бы не в Курган-Тюбе, а в центре столицы.
"Толпа" и "лидер" суть два центра тяжести любого массового движения. Будучи связаны между собой видимыми и невидимыми нитями, они вместе образуют некую политико-психологическую целостность. Последняя же - образование неоднородное и довольно подвижное, но относительно устойчивое. Оно структурировано по следующим трем соединительным узлам: "устроители (организаторы митингов) - стимуляторы (ведущие ораторы) - координаторы (руководители штаба). Его внутренняя коммуникация - вовсе не улица с односторонним движением: импульсы идут от всех трех звеньев и постоянно взаимодействуют между собой, что в конечном счете отражается на поведении как "толпы", так и ее "лидер(ов)а".
Протестующая толпа - необыкновенное массовое зрелище (недаром на Душанбинских площадях любопытствующих горожан было гораздо больше, чем иногородних участников митингов). Однако толпа толпе рознь. Ее типология далеко не проста, да и неоднозначна. В поведенческом плане она бывает покорной и властной, рассудительной и безрассудной, самоорганизующейся и распадающейся и т.д. Причем одна и та же толпа ситуативно, в зависимости от внутренней или внешней индукции, в разное время может находиться в столь несхожих состояниях. Это особенно относится к "стоячей" толпе, т. е. массе людей, собранной для длительной и изнурительной борьбы - экономической (многомесячные стачки) или политической (митинговый марафон).
В этом я убедился сам, будучи в гуще митингов, равно как и в штабах, куда стягивались все нити их управления.
Казалось бы, сценарий "малой революции" очень прост: надо вдолбить в голову организованной толпы те или иные навязчивые идеи, а затем, ловко манипулируя искусственно созданным массовым настроением, через ее же голову добиться осуществления своих политических целей. Но в том-то и дело, что организаторы подобного рода целенаправленных массовых акций могут оказаться психологической и политической жертвой своих собственных манипуляций. Ибо никто не может знать, как отзовутся не в меру страстные слова ораторствующих вождей в бурлящем сердце и помутневшем сознании человека толпы. Да и он сам толком не знает, откуда взялось в его "коллективизированной" душе то или иное желание, преимущественно деструктивной направленности. Ведь, как резонно заметил тот же Ле Бон, "за мотивами наших поступков, в которых мы признаемся, несомненно, существуют тайные причины, в которых мы не признаемся, а за ними есть еще более тайные, которых мы даже не знаем".
Впрочем, в равной мере это относится и к действиям лидеров, которые, находясь под постоянным воздействием ауры возбужденной толпы, могут совершать и внешне немотивированные поступки. Достаточно напомнить о нашумевшем выступлении Давлата Худоназарова в Курга-Тюбе, где он, если верить свидетелям, призывал митингующих чуть ли не к крестовому походу на север. Не думаю, что эмоциональный по натуре Давлат действовал в данном случае преднамеренно; скорее здесь сказалась общая психологическая атмосфера, созданная бродившим над площадью политическим призраком...
Словом, разбуженная толпа - обоюдоострый меч, она может не только покорно следовать за своим руководителем, но и подчинить его своей золе, заставить его говорить или делать то, что ей нравится в данный момент (а завтра ее настроение может круто измениться!).
Еще раньше в ситуации "заигрывания с толпой" оказались ведущие ораторы бурлящих столичных площадей, например, поэты Бозор Собир ("Шахидон") и Аъзам Сидки ("Озоди"). К тому же там разгоряченные выступления с трибун поддерживались экстремистскими лозунгами, гордо поднятыми с мест: "Долой Ислам!" ("Озоди") и "Долой Америку!" ("Шахидон"), которые, правда, к чести трезвых организаторов обоих митингов, вскоре были убраны. А ведь, скажем, автор лозунга "Долой Ислам!", будь он даже самым ортодоксальным коммунистом, наверняка считал себя и мусульманином. (Во всяком случае, когда в разгар политизации Казията Ходжи Акбар Тураджонзод вынес фетву, запрещающую совершать мусульманский погребальный обряд над усопшими коммунистами, этот, казалось бы, чисто религиозно-символический акт привел номенклатурную верхушку чуть ли не в шоковое состояние!)
У "заигрывания с толпой" свои правила. Главное правило сводится к тщательному соблюдению небезызвестного принципа "Два У": угадать и угодить. А те, кто не знает этого негласного правила политической игры, тем паче сознательно нарушает его, должны обижаться только на себя. Во время февральских событий 1990 года мне самому пришлось почувствовать этот дискомфорт. 13 февраля, будучи на митинге на площади у Дворца Борбада, я по наивности своей попытался воздействовать на собравшуюся там толпу Прослушав бесконечные требования и возгласы "Истеъфо!", "Истеъфо!" ("Долой!" - прим. ред.), говорю стоявшему рядом со мной Давлату Худоназарову: "Что толку от всего этого, - уйдет Али, придет Вали! Между тем есть куда более животрепещущий вопрос, имеющий реальное политическое значение - надо бы отложить парламентские выборы хотя бы в Душанбе, какие там к черту свободные выборы в условиях объявленного Чрезвычайного Положения!" Давлат отвечает: "Подойди и скажи сам!", и начинает проталкивать меня к "трибуне". Несмотря на героические усилия Шоди Шабдолова, пытавшегося руководить митингом, мне не скоро удается начать говорить; близкие к "трибуне" молодцы грозно переспрашивают: "А кто такой?!", ну а тем, кто далеко, явно не до меня. Мне удалось внятно высказать лишь пару фраз, все остальное утонуло в море крика и шума. Но когда к "трибуне" пробралась известная журналистка, сама родом из поколения "паранджисухтагон" (демонстративно сжигавших в костре свой традиционный женский халат), но, к случаю, облекшая себя в одежду деревенских старух, и задала риторический вопрос: "Разве матери из других мест не могут родить Первого секретаря?!", толпа буквально преобразилась: эти сакраментальные слова, созвучные настроению собравшихся, сразу же покорили юные сердца и задели слабые струны стоявших за ними номенклатурных дядей...
Особый и наиболее опасный случай массовки - явление спонтанного самовозбуждения толпы. Пламя страсти к деструктивному поступку может возгореться в любое время из любой искры - таковой может служить не только прямой призыв к действию, но и какая-нибудь самая безобидная, нечаянно произнесенная фраза или вообще не относящееся к данной ситуации невинное замечание
Именно такого рода критическая ситуация застала нас, политических посредников, на выходе из штаба оппозиции (Казият), кажется, 9 мая (1992 года, прим. ред.). Тогда накал политических и иных страстей достиг своего апогея. Часть "шахидонцев" самочинно пошла штурмовать здание КГБ и, встретив вооруженное сопротивление, вернулась оттуда с несколькими трупами. Когда большинство нашей посреднической группы уже село в машину Абдурашида Рахимова и ждало меня, оглянувшись у открытой двери машины, я увидел идущего к Казияту Тохира Абдуджабора и решил с ним переговорить. Лоик Шерал, узнав о моем намерении, оборонил лишь фразу: "Садись, да ну его к черту!" Кто-то услышал это, и все мгновенно изменилось: толпа окружила машину и стала требовать немедленной "выдачи виновного". Инстинктивно прочувствовав смертельную угрозу, я и Отахон Латифи вышли из машины и стали успокаивать "народных мстителей", что фраза Лоика была обращена не к Тохиру, а ко мне, Акбару, что она не содержала ничего обидного и т.д. и т.п. Куда уж там! По счастью, мы вдруг увидели знакомое лицо из охраны Казикалона (духовный сан Тураджонзода, прим. ред.). Он мгновенно оценил ситуацию и, подмигнув с заговорщицким видом, затолкал нас в машину, приговаривая на ходу: "Газуйте, я удержу народ!" А бедный, обреченный было Лоик сидел на своем месте и, глядя через закрытое стекло машины на беснующуюся толпу незнакомых юнцов, предки которых уважали мастеров поэтического слова как великих пророков, беспомощно бормотал: "Ну что ж, убейте, наш народ, бывало, уже убивал своих поэтов..."
V

В социологической и социально-психологической литературе основной исследовательский акцент сделан на особенностях поведения человека в толпе. В ней, в частности, подробно описаны детали влияния массового настроения на социального лидера. (Кстати, тот же Ленин внимательно следил за изменениями в настроении масс и, чутко уловив малейшее колебание, мгновенно принимал решения, которые иным его сподвижникам могли показаться политическими импровизациями). У меня другая задача: сосредоточиться на осмыслении "обратной связи", а именно роли лидера в массовом движении, которая в зависимости от целого ряда факторов может быть в равной мере конструктивной или деструктивной.
Альберт Эйнштейн как-то заметил, что для последующего поколения людей моральные качества выдающейся личности могут оказаться гораздо более весомыми, чем конкретные результаты его деятельности. Он имел в виду, конечно, ученых. Но эту нравственную оценку социальной роли мыслящего человека с известной оговоркой можно применить и к общественной характеристике политических деятелей.
Из предыдущих размышлений можно было бы заключить, что роль лидера в массовом движении в общем-то невелика. В действительности же это не так. Конечно, иной лидер может превратиться в своего рода политическую куклу самоорганизующейся толпы, или быть обреченным на роль заложника своего незрелого социального окружения, а то и просто отвергнутым тем и другим. Однако это не предрешено заранее. Все зависит от двух факторов: уровня политической культуры народа и черты характера его лидера.
В принципе лидер призван играть активную, направляющую роль и наиболее талантливые из них (как показывают результаты научных исследований, организаторский талант тоже свойство прирожденное!), как правило, умеют навязать народу свою политическую волю, а то и свой далеко не образцовый политический вкус. В данном случае многое зависит от того, удастся ли ему, выражаясь поэтическим языком Расула Гамзатова, создать из звезд одну большую Луну (на уже знакомом политическом языке: превратить народ в массу).
Ситуация становится вдвойне опасной и фактически неконтролируемой, когда во главе движения масс оказывается так называемая "властная личность". Если судить по живописному политико-психологическому портрету, созданному американцем Г. Лассуэлом (основоположником школы психоаналитической политологии), речь идет об ущербной в психическом и моральном отношениях типе харизматической личности. Особая же опасность политической активности данной разновидности деятельного человека заключается в том, что он, страдая от комплекса собственной неполноценности, старается компенсировать свой индивидуальный недостаток путем приобретения власти над другими людьми. Властная личность, как правило, наделена сильной волей, но она, эта воля, не подкреплена развитым политическим чутьем, опирающимся, в свою очередь, на социокультурный опыт предшествующего поколения. Я хотел бы дополнить портрет властной личности еще одним малоприятным штрихом: этот человеческий типаж движим чувством "черной зависти".
Со времен Гельвеция, известного французского мыслителя XVIII века, крылатой стала философская сентенция "Природа создала человека завистливым"; зависть преследует его всю жизнь словно тень. Я бы добавил, что человеческая зависть - чувство универсальное: ее невидимые икслучи одинаково пронизывают и живое, и неживое. Человек может позавидовать даже красивому камню, просто лежащему на краю моря; более удачливый сородич, даже родственник, может вызвать у него вспышку гнева и лютой ненависти только самим фактом своего существования на этом свете.
Недавно со страниц американского журнала "Central Asian Monitor" прозвучала афористичная фраза, касающаяся бывшего Козикалона Таджикистана Тураджонзода: "Враги не любят его за ум, друзья - за то же самое". А ведь и впрямь, есть чему позавидовать: он человек разносторонне одаренный, молодой и находчивый, а главное - единственное в кругу нынешнего политизированного мусульманского истеблишмента республики духовное лицо, получившее высшее исламское образование в престижном арабском университете. А разве Давлату Худоназарову не завидовали? Его стремительной кинокарьере в Москве? Тому, что он вошел в элитную сотку ЦК КПСС горбачевского набора и заседал в Межрегиональной группе депутатов рядом с Андреем Сахаровым? А его младшему современнику Бури Каримову, сделавшему в тридцатилетнем возрасте головокружительную политическую карьеру в довоенном Душанбе? Или тому же Абдумалику Абдуллоджонову? Я помню, когда обсуждали состав Правительства Национального Примирения, Козикалон напутствовал: "Не троньте профессионалов, прежде всего Абдуллоджонова! Он думает не только о своем кармане, но и о других, главное он не говорит, а делает!" Недаром же в самый критический момент в жизни республики, оппозиция, полностью игнорируя публичную травлю Абдуллоджонова, выдвинула его кандидатуру на пост Премьера.
Между тем, как остроумно заметил тот же Гельвеций, жадное стремление к богатству и талантам, страстная любовь к уважению, славе и даже истине, сопровождаемые неистовством зависти, - все это, как правило, только проявления любви человеческого существа к силе и власти. Почему же (?!) люди так жадно стремятся к власти? Над этим непростым вопросом философы задумывались в том же восемнадцатом столетии. Найденный ответ оказался очень простым, по-человечески близким и понятным: людям свойственно любить прежде всего самого себя, всем хочется быть счастливым, а те, кто уже добился счастья, желает сохранить свое счастье и дальше, или увеличить его еще больше, причем на пике себялюбия хочет, чтобы это обеспечивали ему другие, по его убеждению, менее достойные того же счастья. А тут без силы и насилия явно не обойтись...
В этом, уже не философском, а примитивно-житейском свете, борьба за власть, если на нее смотреть в ее индивидуально-человеческом измерении, оказывается областью затаенных чувств, первобытных инстинктов и подсознательных импульсов...
К настоящему времени зависть перестала быть фактором индивидуальной психологии. Ряд известных евро-американских мыслителей уже пытался осмыслить ее в качестве особой категории социологии. Так, один из ярких представителей русского философского золотого века Иван Ильин именно человеческую зависть считал движущей силой всех известных из истории мятежей и бунтов, военных и гражданских переворотов, дворцовых и околодворцовых политических интриг, наконец, пролетарских революций. Поражает своей психологической точностью ильинская характеристика правителей, пришедших к власти после такого рода насильственных действий и занявших место своих прежних притеснителей: "Сами застращенные, они умеют править только страхом, из зависти рожденные, они разумеют только то, что ее насыщает".
Мне трудно сказать, что чему предшествует, - зависть обиде или наоборот. Но как специфически-человеческие чувства, они обычно идут рядом, усиливая обоюдную эмоциональную экспрессию, В современной конфликтологии начинают осознавать обиду как одну из главных причин всякого конфликта. Впрочем, этот подход своими истоками восходит опять же к Ленину. Это он, при всей своей ярой приверженности идеологии и политике интернационализма, вдруг на смертном одре заговорил о необходимости учета такого, казалось бы, вовсе несуществующего в ортодоксально-марксистских представлениях о социальной реальности, фактора, как национальная обида.
Нам бы всерьез заниматься социально-психологическими корнями и питающими эти корни этнокультурными источниками субнациональной обиды, приобретшей у нас, таджиков, этнорегиональную окраску,
Эта тема, однако, требует особого, более подробного и деликатного разговора. Здесь же я хотел бы подчеркнуть только следующий немаловажный момент. Субнациональную обиду нельзя свести лишь к особенностям психологии или уровню общей культуры ее носителей; за ней вполне реальные и зримые региональные интересы (отныне наш политический лексикон придется дополнить этими новыми терминами), которые долгое время игнорировались. И если чувство региональной обиды более обострено у наших южных собратьев (теперь, к сожалению, это чувство развивается и у жителей центрального и северного Таджикистана), то оно спровоцировано довольно прозаическими вещами. Главное среди них - неравномерное региональное развитие (в данном случае - экономическая отсталость Юга страны). Эту исторически сложившуюся ситуацию южане приписывают злонамеренным акциям бывшей коммунистической номенклатуры Севера (а то и "северян" вообще!), якобы думавшей только о собственных региональных интересах. Северяне же, в свою очередь, ссылаются на московские власти, целиком подчинившие местные интересы интересам общесоюзным, а в принципе вообще не считавшиеся с ними.
Смягчающим же вину (не будем уточнять, чью, пусть этим займутся экономисты и политологи) обстоятельством служит культурно-исторический фон сложившегося положения вещей. Дело в том, что таджикское общество в целом в ходе своего предшествующего развития не достигло уровня национальной идентичности современного типа.
За свое выживание нам пришлось заплатить очень высокую историческую цену: это и безжалостное вытеснение части наших сородичей с их исторической родины (равнин и городов) в труднодоступные и лишенные внутренней коммуникации регионы (горы и ущелья); это и потеря целых пластов исторической памяти и связанная с ней изрядная деформация нашего традиционного менталитета; это, наконец, и субнациональная раздробленность народа, породившая со временем такое уродливое явление нашей теперешней жизни, как ксенофобия по отношению к инорегиональным соплеменникам.
Что до национальной самооценки случившегося, то простая ссылка на злую волю исторического рока ("так уж сложилась судьба нашего народа"!) не только ничего не объясняет в прошлом, но и затемняет будущее. Важно осознать, что так называемая судьба - свиток нашего нелегкого прошлого - далекого и близкого. Аристотель был прав: прошлое есть нечто такое, которое не может изменить по своему усмотрению даже Бог - будь Он языческим или монотеистическим, добавим мы. Сказать же, что это прошлое было навязано нам извне, помимо нашей воли, - конечно, правда, только правда, но не вся правда. Ведь в числе ведущих актеров нашей исторической драмы были и мы сами. (Когда в конце десятого века тюрки-караханиды стояли у полуразрушенных крепостных стен Бухары, угрожая самому существованию таджикского государства, и возникла поистине историческая необходимость в мобилизации населения на защиту столицы, наше же, таджикское, духовенство отказалось дать фетву общенациональному сопротивлению. Тысячу лет спустя руководимая таджиками Комиссия по национально-территориальному размежеванию Средней Азии отказала таджикам же в праве воссоздать на своей исторической родине национальную государственность. В отличие от некоторых историков, я бы не торопился клеймить тех и других как "предателей народа". Их довольно неприятное социальное поведение - скорее всего крайнее проявление нашего, специфически-таджикского менталитета, - внешне загадочного, но глубоко фаталистического по своей внутренней сути...).
Словом, как гласит таджикская мудрость: "Аз мост, ки бар мост!" ("То, что против нас, порождено нами же!")
VI

Главная причина затяжного военно-политического конфликта в Таджикистане 90-х годов состоит в том, что народ, включая его политическую, религиозную и научную элиты, и страна в целом, оказались совершенно не готовыми к своей новой исторической роли.
На этом сером фоне легко понять, почему в годы горбачевской перестройки незначительная по своему масштабу и глубине попытка нарождающихся новых общественно-политических сил направить махину традиционного общества в русло демократических преобразований очень скоро обернулась национальной катастрофой.
Не это ли наглядное доказательство вопиющего несоответствия образа мысли и образа действия как растерявшихся правящих элит, так и не в меру бескомпромиссной политической оппозиции, характеру принципиально новых задач, ставших во весь свой рост перед страной, вступившей на неизведанный и далеко не легкий путь самостоятельного национального развития?
В полном трагизма прошлом таджиков было все: крайняя социальная пассивность горожан и кровавая междоусобица горцев, политическое предательство верхов и отчаянное до дерзости восстание низов, творческий взлет интеллектуально раскрепощенной элиты и историческое уныние духовно скованного народа. В двадцатом же веке таджикская земля была охвачена пламенем двух кровавых гражданских войн: одна была навязана нам извне, другая развязана нами самими, хотя и не без прямого или косвенного участия заинтересованных третьих сил. Под первую гражданскую так и не была подведена историческая черта. Нам преградили путь к общенациональному примирению: часть наших соплеменников навсегда осталась за пределами "Тоджикистон-и Сурх" (т.е. "Красный Таджикистан", прим. ред.), неся на себе клеймо "врага". Вторая гражданская, кажется, завершается политическим компромиссом. Но как сложится наша послевоенная жизнь на этот раз, когда мы уже вроде бы независимы?
Все будет зависеть от взаимоотношения трех субсистем - Геополитики, Религии и Экономики. Они будут выяснять отношения под сенью другой, незримой, но не менее реальной субсистемы - Ее Величества Истории, от которой нам никогда никуда не уйти. И не просто потому, что она неотъемлемая часть нашего живого менталитета; в нашем социальном микрокосме у времени, если не иное направление, то, по крайне мере, иной ритм.
Филадельфия, США, апрель 1997 г.